Они нагнали Шелестова почти у выхода... Шелестов выжидательно смотрел то на иностранца, то на переводчика, и, хотя Шоу в последние дни много раз представлял себе этот разговор, теперь он решительно не знал, как его начать. Вопрос у него был, один-единственный, но вытекал он из предыдущих двух тысяч лет и потому требовал предисловия. Наконец он заговорил - долго и выспренно, так что до Петра [переводчика] доходило едва десятое слово. Упоминались эластик (резина), зерно, потом что-то о разрушении, т.е., видимо, о сносе и строительстве.
- Не думаете ли вы, что всю эту природу, - он повторил жест Шоу, сместив, однако, с толпы на окружавшие их елочки, - следует застроить новыми, оштукатуренными домами, чтобы в них смогли расселиться как можно больше советских людей, и чтобы всем хватило резины и зерна?
Шелестов смотрел на Шоу с недоумением. Не такого вопроса мог ждать писатель от писателя. Резина, зерно? Строительство? Он судорожно кивнул, потом еще раз.
Шоу обнял его со слезами на глазах.
Зерно и разрушение - более-менее понятно: seeds of destruction, надо полагать. С эластиком я подумал пока про то, что переводчик не знал слова chiliastic. Но, может, у кого еще какие версии есть. (Книга прекрасная. Другой после "Остромова" и не ожидалось, но.) Update: ноуп. Другое объяснение :)