道

Время для ума

Мне кажется, настало время
и пробил час
одной насущнейшей проблеме
дать между глаз:
чем ум искать под мощной лупой
в чужих очах,
давайте восстановим глупость
в ее правах.

Не надо криков привокзальных:
"Кретин! Дебил!"
Вопрос не в качествах вокальных;
мне ор не мил.
Но если ты – немногознатец,
умом негож,
что б не сказать: "Эх, глуп ты, братец!"
(Сестрица тож.)

Пора на глупость снять табу нам,
и стыд долой,
коль недалекие трибуны
смыкают строй.
Мы за решением задачи
не постоим:
"Он глуп, увы!" – а это значит,
что хрен бы с ним.

То не навет, не оскорбленье –
то голый факт.
Мы просто прочищаем зренье,
кладя на такт.
Его по-прежнему мы любим,
глядим незло,
но в глупые нырять нам глуби
уж западло.

Понятно, что победы этой
плоды горьки:
отплатят той же нам монетой
все дураки.
На сердце длань взложив, не скрою
(пусть слышит рать!):
да, я готов к такому бою,
хоть проиграть

могу вполне я. Не обидно –
ничуть, никак.
Продуть уму совсем не стыдно,
коль сам дурак.
Вгляжусь в небесну синеву я,
вздохну душой:
"Я глуп, а значит, существую –
и хорошо!"
二人

Волна

На старом, как мир, фотоснимке
стоят кто поодиночке, а кто в обнимку,
люди, живые люди,
а над ними вздыбилась, нависает
волна бесчеловечного Хокусая:
упадет, и никого не будет.

Но пока что они стоят
кто отдельно, кто выстроившись в ряд,
стоят и глядят в пасть
Смерти, Дьяволу, Времени, Космосу, Палачу,
и все их взгляды подобны лучу,
не дающему миру упасть.

Фотографии много лет,
былого потопа простыл и след,
история саранчой давно ускакала вперед.
Отсюда на волну открывается чудный вид.
Каждый из нас в своей бесконечной любви
стоит, и смотрит, и ждет.
二人

Стихи, найденные в карантине

Может, все-таки всхлипом, а также чихом,
соплями, и карантином, и прочим лихом,
новой неискренностью, прикладным эгоизмом,
карканьем, стоном, хохотом, пеньем, визгом.

В бетонных пещерках под приодетым солнцем
мы будем гулять по кухне да по балконцу.
Последней рисковой модной забавой сезона
будут скорые браки собачников микрорайона.

Звезды чумной поэзии. Культ Приснодевы Греты.
Все песни из окон в тысячный раз перепеты.
Мы станем завидовать птицам и прочей твари.
Возлюбим дальнего. Заговорим о небесной каре.

Вдруг в этот час в далекой галактике рой присяжных,
цитируя кодексы, обсуждает вальяжно,
не стоит ли скопом и свидетелей, и причастных?
Может, мы так и кончимся, не начавшись.

Может, мы завтра очнемся в своей квартире,
вернемся, смахнув слезу кошмара, к рутине,
а вечером выйдем все вместе на улицы града
и спросим: "Отец, зачем это всё было надо?"
山羊

Эпитафия сильнопившему поэту

Здесь погребен запойнейший поэт.
Во дни киряний, тягостных буханий
Он был строфой онегинской согрет,
А меж ночных тоскливых возлияний
Ему светил в окошко лунный Фет,
И даже посреди загула скотского
Он чтил то Боратынского, то Бродского.

Он пил как пел. Строка его текла
Текилой, ясной водкой, сизым джином.
Он из бутылки всякого стекла
Высвобождал томящегося джинна,
И возвещал: печаль моя светла, -
И требовал подать средь мира плоского
Боратского - бродынского - бордоского.

Когда б не Блок, он мог поставить блок,
Но прозревал аи в одеколоне,
А в бормотухе видел честный грог -
И полз домой улиткою на склоне.
Когда поэт не в шутку занемог
В застой, чтоб сушняка избегнуть, братского
Переводил коллегу он бурятского.

Семь в кубе, одорекс и кармазин
Воспел он с одержимостью Хайяма.
В плену плодово-выгодных, один,
Он видел гору там, где только яма,
И, как Ли Бо, ловил в канаве блин,
Цитируя в честь бога сибаритского
Баркова, и Бальмонта, и Багрицкого.

Корабль Рембо уплыл. Погас фонарь.
Темно в аптеке. Ночь тиха. Бутылка
пуста. И безотрывен календарь.
Он мир любил так искренне, так пылко.
Прими, прохожий! Поле, элюарь!
Пусть будет сладок призрак кахетинского
С тенями Бродского и Боратынского

На островах, блаженных от амброзии,
Где есть поэзия,
Но нет коррозии.
平安

Епископ Роберт

Звонарь бьет полночь на колокольне.
И в замке, и в церкви всё спокойно,
и в спальне епископа Линкольншира
темно и стыло, как в старой штольне,

но только епископ не спит и видит
как будто бы тысячи ярких нитей,
и эти-то нити - как сердце мира,
и все они сходятся там, в зените.

И дряхлый епископ, смиренный Роберт
свечу зажигает, и морщит брови,
выводит на белом листе "De luce"
и духов латыни беззвучно ловит,

и пишет, пишет о том, что от века
любая из тварей - созданье света,
и как бы черны ни бывали тучи,
в сущности всякая туча - комета,

что Бог есть свет, и каждая точка,
им освещенная, станет бессрочно
новым солнцем, и так до предела,
и после предела, строчка за строчкой,

и гладь листа начинает светиться,
латинские буквы - как белые птицы,
и нет важней для епископа дела,
чем этой ночью кропать страницы.

Он смотрит вокруг. Заискрился воздух.
В тенях притаились господни звезды.
Континуум есть бесконечность молний,
сверкающих, шестикрылых и грозных.

Был прав мудрец, казненный в Алеппо:
вся истина - свет; и все мы не слепы;
колеса огня, что вселенную полнят,
прогонят смерть из темнейшего склепа.

В правильный час в назначенном месте
Роберт по прозвищу Гроссетесте
гасит свечу, не переставая
видеть, как в космосе-палимпсесте

свет в многосложнейшем хороводе,
напрочь забыв о своей природе,
мечется, кружится, выбирает
злые дороги к светлой свободе.
やれやれ

Наша деревня

Квадратно-гнездовое просветление ада
передовыми методами капитана Блада
не вызовет реакции в нашей деревне -
и, может быть, так нам и надо.

В нашей деревне в дубровах духовных
давно уже развесили всех виновных,
язык наш древен, замес наш ровен,
мы лежим пред Богом наподобие бревен.

Принудительное жженье Господним глаголом
тех, кто в исподнем, и тех, кто в голом,
не кажется перверсией в нашей деревне,
особенно перед футболом.

Наша деревня давно на первом месте
по палкам в колеса сбежавшей невесте,
она нас слепит своим солнечным телом,
но мы в очках с инфракрасным прицелом.

Охота на меченных благодатью бесов,
чьи крылья так мило ранит подлесок,
не станет сенсацией в нашей деревне,
такой уж у нас круг интересов.

Наша деревня - передовая в Европе,
Пророк нас проклял, Прораб нас пропил,
наша историческая память свята,
за нее мы зарежем сестру и брата.

Но ни ковровое метание мора и глада,
ни кишечнополостное замирение гада
не вызовут протеста в нашей деревне -
и, может быть, так нам и надо.
道

На ковчеге ночь

Хрен с горы поливает клумбу,
на которой растут семицветики зла.
Сообщает агентство Bloomberg,
что сегодняшний день не имеет числа.
Улыбаясь, как Гумберт Гумберт,
государство играет в слепого козла.
Тихий мальчик с лицом Греты Тунберг
перекошенно смотрит на эти дела.

В этот час на летучем голландце
испанцы гнобят каталанцев,
повстанцы бьют сигуранцу,
ницшеанцы хамят кантианцам,
вечером - блуд и танцы.

Я сажусь в автобус и еду
мимо жадных голодных имперских теней.
К ежедневному этому бреду
я привычен, как к ересям Ириней.
На портале демоноведов
обсуждают миграцию бесов в свиней.
Тихий мальчик в стареньких кедах
обалдело шагает по пене дней.

В это время в фейсбучном ботике
семиотики хвалят готику,
невротики мечут дротики,
склеротики ищут эротику,
и все они постят котиков.

Хрен с горы осушает реки,
семицветики - выше альпийских лугов.
Кто-то Вию поднимет веки,
чтобы всех отыскать и сковать врагов.
Я читаю о прошлом веке,
краем глаза следя за паденьем богов.
Тихий мальчик в белом ковчеге
отплывает к химерам других берегов.

В этот миг на ковчеге ночь,
и пока ее не превозмочь,
и нет от ночи ключей,
и меч джедая ничей,
и рядом сплошные прочие,
вместо времени - многоточие.
兎

Herbst

Сквозь тьму вещей приходит Herbst,
Как Макс, который вечно Эрнст,
Как ёпрст, и бенц, и полтергейст. Шипит шарманка.
Господь привычно сходит с рельс,
Расплавясь золотом о крест.
Вот и знакомый окрик "цельсь!" из окон замка.

Для Босха нет милей холста.
Играй с осеннего листа!
Кричат фантомные цвета о боли мира,
Прощая, примиряя, мстя,
И - в небо с грацией летяг.
Невыносимо реет стяг. Стреляют. Мимо.

Король уже ступил на плац.
Он честный nats. Он полный nuts.
Труслив и пышен, как Зай Атс, и смотрит косо
На непролившуюся кровь,
На эту навь, на эту новь,
На вплавь бегущую любовь простоволосу.

Любовь спасется, как всегда.
Спасется, льдом застыв, вода.
Нырнем и мы во мглу труда, уйдем с радаров.
Нам светит ночь по сумме дел,
Но спит стрелок, и сбит прицел,
И близок, верится, предел, где счастье - даром.

На всякий блиц скрепных колец
Найдется спец, игрец, беглец,
Немых, как рыбы, душ ловец, рыбак от Бога.
Ты поищи на самом дне.
Там тихий стук. Там путь вовне.
Сквозь муть ночей к любой весне темна дорога.
平安

Not a Sound From the Pavement

А надо сказать, что память меня подводит,
что кони несут стремглав, не боясь поводьев,
а я всё глазею в субсветовом угаре,
дурак записной, окрест, на звездные дали.

Я был писателем писем, но в пустыне нет почтальонов.
Я был читателем блогов, но не очень воодушевленным.
Я был мечтателем, только кончился после границы штата.
В общем, говорят, что я был когда-то.

Но надо сказать, что для вселенских плясок
небесный Макото Синкай не жалеет красок,
и звезды вокруг всё ярче, и выше травы,
и свежесть ночи сильнее любой отравы.

Я говорю: если долго плыть по реке мимо тех, кто дышит,
пишет, рисует, любит, ненавидит, живет, но не слышит,
в конце концов все точки на этой картинке соединятся.
Мертвый страх не умеет бояться.

И надо сказать, что память здесь не подмога,
что знаки тебе не нужны, если есть дорога,
что в каждом мгновении бури танцует Шива
там и тогда, где и когда паршиво.

Жил-был в провинции кавалер, слушал колокола Гиона,
дружил со львами Сиона, размышлял о структуре эона,
сочинял непутевые хайку меж Ласнамяэ и Инчикором.
Будда часто смотрел на него с укором.

Ни слова здесь, где есть цветок и улыбка,
поскольку все, что важно, на свете зыбко,
и лучшие игры вселенной не знают правил,
и ангелы вечно не там, где ты их оставил.