道

Блюз четырех

Песня моя не в лад,
у нее дурацкий зачин.
Песня моя невпопад,
это скажет любой раввин.
Но только вот что я вижу в этой сияющей мгле
сквозь все филиалы вечной черной тюрьмы на земле:

четверо входят в Сад,
а выйдет только один.

Первым в гору Синай
шел вечный талмид хахам,
ученейший бен-Аззай
с ключами к любым замкам,
всю свою жизнь он бегал с грехом наперегонки
и не грезил о звездах, ибо звезды так далеки,

но так ослепил его рай,
что он вознесся к отцам.

Вторым в пламенеющий куст
вошел таннай бен-Зома,
знающий наизусть
сложнейшие в мире тома,
не было тайн, которые бен-Зома не уразумел,
механика бытия покорно ложилась в его прицел,

но рай оказался так прост,
что свел танная с ума.

Третий, Ахер, Иной,
знал и добро, и зло,
он ограждал стеной
всё, что жило и цвело,
истинный воин света, обращающий время вспять,
ради победы добра готовый даже в раю карать,

и вот он перед Шхиной
стоит с мечом наголо.

А следом, сорвав лопух,
дивясь: "Что за дикий сон", -
неграмотный гой-пастух,
еще не узнавший Закон,
всё принимающий как есть в этой сияющей мгле,
Акива бен-Иосиф шел по раю как по земле,

спокоен был его дух,
спокойно он вышел вон.

Песня моя не в лад,
мысли мои вразнобой.
Песня моя невпопад,
что ни слово, то сбой.
Пусть я всё придумал про четырех мудрецов в Саду,
но, как писал рабби Акива, стоить иметь в виду:

все пути ведут в Сад,
и выбор всегда за тобой.
道

День ни к черту

День винта. День мента. Несвятая простота.
Новые припарки нашим мертвым.
День бинта. День хэнта. Я смотрю на гладь листа.
День ни к черту.

Мчится Стах. Рог в зубах. На картинке боль и прах.
Черные и белые дубинки.
К бесу страх. Красный крах. В пластилиновых глазах
ни слезинки.

День креста. День рейхста. Гаснет тихо высота
над неправым, правым, асинхронным.
Гарь моста. Хлад куста. Назови всех лиц с холста
поименно.

Ну и что. Ни про что. Штази, стразы, шапито.
Что ни сутки, то дурдом в окопе.
В решето. Сам-то кто. Бледный конь в полупальто
в перископе.

День винта. День мента. Автозаки дышат в такт
музыки, сто лет как отзвучавшей.
Ночь тиха. Ночь свята. Кто-то ждет внутри листа
в белой чаще.
道

На выход ежегодника Департамента внешней разведки Эстонии

[Стал копировать стихи в файлик и обнаружил, что не всё тут было вроде как.]

Мы к концу Африканско-Арктической,
Выражаяся дипломатически,
Показали китайцам,
Что эстонские яйца
Обладают закалкой нордической.

Мы и сами, признаться, не поняли,
Как с боями дошли до Японии.
Командир ты наш Вамбола,
Всех порвем за преамбулу
Конституции милой Эстонии!

Сверхдержавы сошлись на Памире и
Заключили свое перемирие.
Обвели вокруг пальца
Тиблы нас и китайцы,
Обменяв Харьюмаа на Сирию.

Хорошо нам жилося в Японии:
Гейши, аниме, будды, павлонии...
Уж война позади,
Только сердце в груди
Не желает забыть об Эстонии.

На Второй Африканско-Арктической,
Наплевав на звездец политический,
Мы с базукой, что дали нам,
Взяли пригород Таллинна
И буддизм насадили стоически.
やれやれ

Фантаст наносит ответный удар

(Посвящается подкасту Гали Юзефович и Анастасии Завозовой о том, как фантастические упыри проникают из людской в литературу и ее портят.)

На грязном стульчике в прихожей,
Метафизически блохаст,
Сидел с обычной постной рожей
В мейнстрим не пущенный фантаст.

А за закрытыми дверями
Резвились с ночи до утра
Писателя с писателями -
И обмывали "Букера".

Туда фантасту хода нету,
Он плачет, сирый, день-деньской
И сочиняет про планету
С ядреной силой колдовской,

Про галактические фланцы,
Эльфиек с грудью номер семь,
Разумные протуберанцы
И попаданцев с АКМ.

А за дверями праздник жизни
И реки, полные вина!..
Фантаст рыдает с укоризной:
Где ты, со шлюхами Луна?..

И вместо чтоб, неся потери,
Сбежать от реалистов вон,
Фантаст приоткрывает двери -
И что же, что же видит он?

Он видит, как старик Пелевин,
Фантастов догола раздев,
Из их обносков, злободневен,
Шьет платьица для юных дев!

И как Шамиль Идиатуллин,
Татарский нанеся удар,
Стреляет фэнтезийной пулей
И попадает в гонорар!

И видит в гриппе он Петровых,
И ивановский пищеблок,
И прикарманенное слово,
И скоммунизженный лубок!

Тогда фантаст берет базуку,
Сшибает двери, как ван Дамм,
И бьет мейнстримовскую суку,
Крича: "Пощады вам не дам!"

На что-то там он жмет сердито,
И из ствола летят мечты:
Инопланетные бандиты
И гномы дивной красоты,

Космороссийские имперьи
Врага шугают без конца,
И всё кружит в дыму и перьях,
Летает и взрывается,

И звездолеты, и драконы
Задорно фланцами звенят,
Сурово атакуют клоны,
Творится полная херня.

И стиля в этом никакого,
Сюжета тоже с гулькин хер,
И ничего-то здесь не ново,
И Фродо мертв, а Гэндальф сер.

Не вышло звездных войн - ну что же,
Что нас никто не признаёт?..
...Сидит фантаст опять в прихожей
И чинит ржавый звездолет.
道

So This Song Will End

когда нам бог устанет отвечать
и ускользнет на огненной волне
когда сломается последняя печать
на адресованном тебе и мне письме
когда все музыки на свете отзвучат
и только флойды в наступившей тишине
финальным воплем освятят умолкший чат

увидимся на темной стороне

когда последний космонавт у врат зари
проложит курс на черную дыру
когда на улицах погаснут фонари
и духи октября сойдутся в круг
когда ферзи уйдут в глухой ретрит
и пешки поведут свою игру
когда в зените ангел догорит

мы станем равными
и враг
и друг

когда исчезнут слезы под дождем
и будет вечный ужас пережит
когда в страну чудес закроется проем
и навсегда исчезнут миражи
когда мы наши песни допоем
пока летим над пропастью во ржи
когда из мрака космонавт шепнет прием

поставь за нас свечу в конце души
道

Так выходишь вон

Так проигрываешь любую заданную войну
Без надежды вернуться домой по осенним листьям,
И тебя уносит тайфун со свистом
Туда, где тебе весь твой мир поставят в вину.

Так стоишь, играя отчаянно на трубе,
На закате на крыше для зеркалящей звезды лужи,
Потому что ты им оказался нужен
Существенно меньше, чем они оказались нужны тебе.

Так глядишь во сне на серые корешки
ненаписанных книжек, невостребованных историй,
как будто внутри тебя море
тоски, не переводимой на ангельские языки.

Так молчишь, не навязываясь и злясь:
вот старинная драма о человеке не нашего круга,
недостаточно ценном для друга,
оттого и дружба, как водится, не задалась.

Так выходишь вон, исчезаешь в сплетенье теней,
оставляя блеск фейерверков и возгласы карнавала
за спиной, и тебя так мало,
и ветви гуще, и ветер громче и леденей.
兎

Тот, который не трубил

Утро встало над горами, дуют пастухи в дуду,
Снова доблестный Пафнутий атакует Катманду.
Катмандосы не сдаются и пришельца матерят,
Но Пафнутий всё смеется, и глаза его горят.
Боевые бодхисаттвы корчат мудры, пальцы гнут,
Но Пафнутий всё ярится, и стрекочет его кнут.
Бодхисаттвы просветленьем с крыши пагоды грозят,
Но Пафнутий всё лютует, и глаза его горят.

Тут выходит самый главный, типа будда, вечный свет,
И в руке его духовный огненосный пистолет,
А в другой опять духовный крышесносный автомат,
Но Пафнутий разверзает дырку в самый нижний ад:
"Ты гори, моя геенна, ты пылай, сковорода,
Жарь язычников поганых аж до Страшного суда!"
Катмандеи не сдаются и кричат всё "ом" да "ом",
Но Пафнутий атакует, и в глазах его дурдом.

Так сходились на вершине разнесчастной Катманды
Девы Сангха и Соборность, та туды, а та сюды,
Так летал и трясся космос, тратя свой потанцевал,
Но Пафнутий атакует, пали стены, скор финал.
Тут уходит самый главный, типа будда, сто голов,
Закольцовывает время, впав в нирвану будь здоров,
И, короче, дело к ночи, спит Пафнутий, грея склон,
И во сне с мечом и голый ищет остров Авалон.

Утро встанет над горами, дунут пастухи в дуду,
Снова доблестный Пафнутий поползет на Катманду.

То ли карма, то ли осень, то ли просто глупый сон,
Как восьмой подумал ангел, опоздав в Армагеддон.
兎

Яберь

В Христиании утро, в Исламии вечер,
а у нас циферблат, пожелтев, опадает,
и ведут бесконечно ученые речи
в лабиринтах ветвей мудрецы-попугаи,
и одни говорят, что уже полшестого,
и вторые твердят: без пятнадцати восемь,
ну а третьи, согласно ученью Толстого,
покоряются року и падают оземь.

В Татхагатске зима, в Иеговичах лето,
а у нас, как всегда, холодрыга да яберь,
deus ludens роняет дождинки-стилеты
на безрыбье, где мечется злой homo faber,
потому что голодный, усталый, зашился
на пяти на работах, и жизнь так сурова:
под шарманку мычишь, забываешь про числа,
ходишь в ад босиком по ученью Толстого.

Смутный яберь пришел и накрыл нашу сцену;
в наших репликах нет ни единого Слова;
нам за Бога такую назначили цену,
что недолго пропасть без ученья Толстого,
но расправятся крылья в фатальном паденье,
и в аду босиком под шарманку небольно,
и узнается свет по сравнению с тенью,
как узнается рай по сравнению с ролью.
兎

Помехи

Нелегко человеку, родившемуся в стране,
которой давным-давно не сыскать вовне,
разбросанной по изнанкам сердечных копей
осколками и черепками мертвых утопий.

Очень грустно тому, кто однажды в глуби зеркал
увидал тот отблеск, который не знал, что искал,
и с тех пор шагает, шалея, в невидимом свете,
о котором историк и физик не скажут детям.

Тяжело человеку, чья вера ушла в песок,
затерялась полунамеками между строк,
и язык, религия, гендер, нация, раса
не являются более признаками карасса.

Так херово, коль мир твой сдан целиком в утиль,
коли признан отмершим смысл и отжившим стиль,
и родное былое под слоем нового быта
опровергнуто, перерисовано и забыто.

Безнадежно порой человеку, который сник
под свободой на нужном месте открывшихся книг
и сидит, свесив ноги, на самом краю прорехи,
ловит связь времен, но в наушниках лишь помехи.