道

На ковчеге ночь

Хрен с горы поливает клумбу,
на которой растут семицветики зла.
Сообщает агентство Bloomberg,
что сегодняшний день не имеет числа.
Улыбаясь, как Гумберт Гумберт,
государство играет в слепого козла.
Тихий мальчик с лицом Греты Тунберг
перекошенно смотрит на эти дела.

В этот час на летучем голландце
испанцы гнобят каталанцев,
повстанцы бьют сигуранцу,
ницшеанцы хамят кантианцам,
вечером - блуд и танцы.

Я сажусь в автобус и еду
мимо жадных голодных имперских теней.
К ежедневному этому бреду
я привычен, как к ересям Ириней.
На портале демоноведов
обсуждают миграцию бесов в свиней.
Тихий мальчик в стареньких кедах
обалдело шагает по пене дней.

В это время в фейсбучном ботике
семиотики хвалят готику,
невротики мечут дротики,
склеротики ищут эротику,
и все они постят котиков.

Хрен с горы осушает реки,
семицветики - выше альпийских лугов.
Кто-то Вию поднимет веки,
чтобы всех отыскать и сковать врагов.
Я читаю о прошлом веке,
краем глаза следя за паденьем богов.
Тихий мальчик в белом ковчеге
отплывает к химерам других берегов.

В этот миг на ковчеге ночь,
и пока ее не превозмочь,
и нет от ночи ключей,
и меч джедая ничей,
и рядом сплошные прочие,
вместо времени - многоточие.
兎

Herbst

Сквозь тьму вещей приходит Herbst,
Как Макс, который вечно Эрнст,
Как ёпрст, и бенц, и полтергейст. Шипит шарманка.
Господь привычно сходит с рельс,
Расплавясь золотом о крест.
Вот и знакомый окрик "цельсь!" из окон замка.

Для Босха нет милей холста.
Играй с осеннего листа!
Кричат фантомные цвета о боли мира,
Прощая, примиряя, мстя,
И - в небо с грацией летяг.
Невыносимо реет стяг. Стреляют. Мимо.

Король уже ступил на плац.
Он честный nats. Он полный nuts.
Труслив и пышен, как Зай Атс, и смотрит косо
На непролившуюся кровь,
На эту навь, на эту новь,
На вплавь бегущую любовь простоволосу.

Любовь спасется, как всегда.
Спасется, льдом застыв, вода.
Нырнем и мы во мглу труда, уйдем с радаров.
Нам светит ночь по сумме дел,
Но спит стрелок, и сбит прицел,
И близок, верится, предел, где счастье - даром.

На всякий блиц скрепных колец
Найдется спец, игрец, беглец,
Немых, как рыбы, душ ловец, рыбак от Бога.
Ты поищи на самом дне.
Там тихий стук. Там путь вовне.
Сквозь муть ночей к любой весне темна дорога.
平安

Not a Sound From the Pavement

А надо сказать, что память меня подводит,
что кони несут стремглав, не боясь поводьев,
а я всё глазею в субсветовом угаре,
дурак записной, окрест, на звездные дали.

Я был писателем писем, но в пустыне нет почтальонов.
Я был читателем блогов, но не очень воодушевленным.
Я был мечтателем, только кончился после границы штата.
В общем, говорят, что я был когда-то.

Но надо сказать, что для вселенских плясок
небесный Макото Синкай не жалеет красок,
и звезды вокруг всё ярче, и выше травы,
и свежесть ночи сильнее любой отравы.

Я говорю: если долго плыть по реке мимо тех, кто дышит,
пишет, рисует, любит, ненавидит, живет, но не слышит,
в конце концов все точки на этой картинке соединятся.
Мертвый страх не умеет бояться.

И надо сказать, что память здесь не подмога,
что знаки тебе не нужны, если есть дорога,
что в каждом мгновении бури танцует Шива
там и тогда, где и когда паршиво.

Жил-был в провинции кавалер, слушал колокола Гиона,
дружил со львами Сиона, размышлял о структуре эона,
сочинял непутевые хайку меж Ласнамяэ и Инчикором.
Будда часто смотрел на него с укором.

Ни слова здесь, где есть цветок и улыбка,
поскольку все, что важно, на свете зыбко,
и лучшие игры вселенной не знают правил,
и ангелы вечно не там, где ты их оставил.
アグリッピン

Город П-ж

господи господи господи
как я люблю этот город
со всеми его рю, авеню и бульварами
со всеми его книжными и комиксными
и брассери и буланжери и эписери
город, в котором продавец говорит мне, что
вино за 20 евро отличное, но
слишком уж дорогое
город, в котором в витрине книжного
висит объявление о безусловной поддержке
Фарибы Адельха, неправедно арестованной в Иране
город, в котором любое высказывание автоматически
превращается в политическое
потому что оно всегда политическое
город, в котором любое высказывание моментально
становится поэзией
потому что оно всегда поэзия
город, в котором политическая поэзия продается
как продаются фотографии горящего Нотр-Дама
в заведении под названием "Зебра Живет В"
но не перестает быть ни политикой, ни поэзией
и никаких тебе парадоксов
город, в котором есть улица Паскаля
улица Монжа и улица Брока
геометрия и Марсельеза
улиткой ползущие в бесконечность аррондисманы
всё как в приличном мозгу, наполненном смыслами
переполненном смыслами
но постепенно организующем эти смыслы
в пересечения улиц, храмов, истории
организующем по-всякому
иногда как генерал Лафайет
иногда как барон Осман
иногда как Жак Превер
город, в котором заговор светофоров не в силах
прорваться в тайную жизнь водителей и пешеходов
чьи менуэты всегда контекстны
чьи пасадобли искони отрицают
механистичность цивилизации светофоров
город, в котором на месте тюрьмы всегда танцуют
город, в котором Мёбиус выплескивается в граффити
город, в котором я уже к вечеру первого дня
забываю о цвете кожи и языке и тонкостях веры
город-антитеза моей богоспасаемой родине
а равно и вашей богоспасаемой родине
город, в котором выходишь вдруг на авеню Гобеленов
и вспоминаешь, ты глянь, Превера
entre les rangées d'arbres de l'avenue des Gobelins
une statue de marbre me conduit par la main
вот так и он тут шатался, жил, любил
старый козел
в обнимку с вечностью
道

День прощенья

Сегодня вышел день прощенья
давно развенчанным кумирам.
Под ровный пламень воскресенья
танцуют мерно тени мира.

Сегодня рыцарь, смерть и дьявол
разведены по мирозданью.
Кто по морям страданий плавал,
с собою прекратил боданье.

Влюбленные, храня биенье,
но не желая жить войною,
ушли от умоисступленья,
оставшись братом и сестрою.

Отнимешь кисть - не холст, а хаос.
Rien est parfait всегда и всюду.
Что, кроме доброты, осталось,
чтоб нас спасти от чуда-юда?

Судьба драчливым примириться,
судьба терявшим находиться,
ушедшим - все начать сначала,
писателям - строчить страницы,

поскольку без любви так скучно,
а остальное - лишь условность:
что страстная неблагодушность,
что плотская небогословность.
兎

Inside the Wall

Моя история такова:
я вырос в стране-стене,
которая собой разделена на два
лагеря, одинаково недоступных мне.

У меня нет союзников ни в одном.
Я гол как сокол.
В ушах моих отстукивает метроном
время до часа LOL.

Наверху барражирует вертолет.
Внизу гудят секретные провода.
Кто-то хором поет
о единстве, которого не было никогда,

потому что конструкты жестоки, а идеи слепы,
и жителям праведной стороны
не развидеть стену в глуби толпы
даже в отсутствие этой стены.

Потому что выгодно, привычно, не надо ду,
зато можно вещать и выть,
можно дудеть в пустую дуду,
можно глядеться в зеркало, как в мечту,
можно холить-лелеять национальную пустоту,
которую нечем крыть.

У обеих башен сорвало крышу, бандзай.
Мордором к Мордору Мордора не увидать.
Мордор Мордору глаз не выклюет. Не влезай:
долбанет, туды их в мару-матрицу-мать.

Как писал некий цзы, объевшися белены,
Дао-Путь - это просто, как дважды два
минус мордоризация всей страны
вдоль вашей личной любимой великой стены.
История, Будда спасай ее, такова.
道

Апрель в Париже

[Апрельское. Забыл запостить.]

Мой друг любил обедать в "Пти Камбодже"
до ноября пятнадцатого года.
Мой друг на остановке в Баязыте
стоял за двадцать три часа до взрыва.
Мой друг смотрел на пламя Нотр-Дама
и говорил: "Спасибо, добрый Боже".

Он говорил: "Спасибо за десницу,
которой Ты от гибели увел их,
за чудо, совершенное Тобою,
за храм, сгоревший без единой жертвы".

Он говорил: "Прости не сознающих,
Что Ты везде, в любом уме и сердце,
Что церковь - не витраж, не шпиль, не стены,
Что мир спасен не красотой - любовью".

Он говорил: "Спасибо, что напомнил,
что Ты не в избавлении, а в смерти,
в венце, кресте, копье, любой Голгофе;
жизнь неизбежна только после смерти".

Он говорил, и я смотрел на пламя
и вспоминал про куст и Моисея,
а друг всё повторял, молясь и плача:
"Спасибо, Боже мой, что взял собором".
道

Тайная история

Победители сочиняют хроники эдак,
проигравшие - так.
Мальчики-девочки в красных кедах
играют на пляже в петанк.

Младшие боги обсуждают "Игру престолов",
Пелевина, Фрая и Донну Тартт,
курят траву и думают по приколу:
Матрица, ёпта, колода карт.

Древние чудища ждут в ресторанах пиццу,
смотрят сквозь толщу призм:
ничто не дрогнет в тысячелетних лицах,
если завтра нацизм.

Святые, видя в кадре свои же мощи,
неловко отводят взгляд;
из ада вывести божью тварь все-таки проще,
чем из твари - ад.

Эльфийские беженцы на резиновых лодках
плывут по Прямому Пути
на Истинный Запад, где метеосводка
благоприятна, как ни крути.

Глядя на мир как на чертову криптограмму,
по свету утраченному скорбя,
бухают бодхисаттвы, истари и имамы,
скрытые до поры от самих себя.

Старшие боги ловят в соцсетях человеков,
спорят о Боге в ночной тиши,
а ты, как завещал нам великий Эко,
коли уж можешь - давай пиши.