平安

Епископ Роберт

Звонарь бьет полночь на колокольне.
И в замке, и в церкви всё спокойно,
и в спальне епископа Линкольншира
темно и стыло, как в старой штольне,

но только епископ не спит и видит
как будто бы тысячи ярких нитей,
и эти-то нити - как сердце мира,
и все они сходятся там, в зените.

И дряхлый епископ, смиренный Роберт
свечу зажигает, и морщит брови,
выводит на белом листе "De luce"
и духов латыни беззвучно ловит,

и пишет, пишет о том, что от века
любая из тварей - созданье света,
и как бы черны ни бывали тучи,
в сущности всякая туча - комета,

что Бог есть свет, и каждая точка,
им освещенная, станет бессрочно
новым солнцем, и так до предела,
и после предела, строчка за строчкой,

и гладь листа начинает светиться,
латинские буквы - как белые птицы,
и нет важней для епископа дела,
чем этой ночью кропать страницы.

Он смотрит вокруг. Заискрился воздух.
В тенях притаились господни звезды.
Континуум есть бесконечность молний,
сверкающих, шестикрылых и грозных.

Был прав мудрец, казненный в Алеппо:
вся истина - свет; и все мы не слепы;
колеса огня, что вселенную полнят,
прогонят смерть из темнейшего склепа.

В правильный час в назначенном месте
Роберт по прозвищу Гроссетесте
гасит свечу, не переставая
видеть, как в космосе-палимпсесте

свет в многосложнейшем хороводе,
напрочь забыв о своей природе,
мечется, кружится, выбирает
злые дороги к светлой свободе.
やれやれ

Наша деревня

Квадратно-гнездовое просветление ада
передовыми методами капитана Блада
не вызовет реакции в нашей деревне -
и, может быть, так нам и надо.

В нашей деревне в дубровах духовных
давно уже развесили всех виновных,
язык наш древен, замес наш ровен,
мы лежим пред Богом наподобие бревен.

Принудительное жженье Господним глаголом
тех, кто в исподнем, и тех, кто в голом,
не кажется перверсией в нашей деревне,
особенно перед футболом.

Наша деревня давно на первом месте
по палкам в колеса сбежавшей невесте,
она нас слепит своим солнечным телом,
но мы в очках с инфракрасным прицелом.

Охота на меченных благодатью бесов,
чьи крылья так мило ранит подлесок,
не станет сенсацией в нашей деревне,
такой уж у нас круг интересов.

Наша деревня - передовая в Европе,
Пророк нас проклял, Прораб нас пропил,
наша историческая память свята,
за нее мы зарежем сестру и брата.

Но ни ковровое метание мора и глада,
ни кишечнополостное замирение гада
не вызовут протеста в нашей деревне -
и, может быть, так нам и надо.
道

На ковчеге ночь

Хрен с горы поливает клумбу,
на которой растут семицветики зла.
Сообщает агентство Bloomberg,
что сегодняшний день не имеет числа.
Улыбаясь, как Гумберт Гумберт,
государство играет в слепого козла.
Тихий мальчик с лицом Греты Тунберг
перекошенно смотрит на эти дела.

В этот час на летучем голландце
испанцы гнобят каталанцев,
повстанцы бьют сигуранцу,
ницшеанцы хамят кантианцам,
вечером - блуд и танцы.

Я сажусь в автобус и еду
мимо жадных голодных имперских теней.
К ежедневному этому бреду
я привычен, как к ересям Ириней.
На портале демоноведов
обсуждают миграцию бесов в свиней.
Тихий мальчик в стареньких кедах
обалдело шагает по пене дней.

В это время в фейсбучном ботике
семиотики хвалят готику,
невротики мечут дротики,
склеротики ищут эротику,
и все они постят котиков.

Хрен с горы осушает реки,
семицветики - выше альпийских лугов.
Кто-то Вию поднимет веки,
чтобы всех отыскать и сковать врагов.
Я читаю о прошлом веке,
краем глаза следя за паденьем богов.
Тихий мальчик в белом ковчеге
отплывает к химерам других берегов.

В этот миг на ковчеге ночь,
и пока ее не превозмочь,
и нет от ночи ключей,
и меч джедая ничей,
и рядом сплошные прочие,
вместо времени - многоточие.
兎

Herbst

Сквозь тьму вещей приходит Herbst,
Как Макс, который вечно Эрнст,
Как ёпрст, и бенц, и полтергейст. Шипит шарманка.
Господь привычно сходит с рельс,
Расплавясь золотом о крест.
Вот и знакомый окрик "цельсь!" из окон замка.

Для Босха нет милей холста.
Играй с осеннего листа!
Кричат фантомные цвета о боли мира,
Прощая, примиряя, мстя,
И - в небо с грацией летяг.
Невыносимо реет стяг. Стреляют. Мимо.

Король уже ступил на плац.
Он честный nats. Он полный nuts.
Труслив и пышен, как Зай Атс, и смотрит косо
На непролившуюся кровь,
На эту навь, на эту новь,
На вплавь бегущую любовь простоволосу.

Любовь спасется, как всегда.
Спасется, льдом застыв, вода.
Нырнем и мы во мглу труда, уйдем с радаров.
Нам светит ночь по сумме дел,
Но спит стрелок, и сбит прицел,
И близок, верится, предел, где счастье - даром.

На всякий блиц скрепных колец
Найдется спец, игрец, беглец,
Немых, как рыбы, душ ловец, рыбак от Бога.
Ты поищи на самом дне.
Там тихий стук. Там путь вовне.
Сквозь муть ночей к любой весне темна дорога.
平安

Not a Sound From the Pavement

А надо сказать, что память меня подводит,
что кони несут стремглав, не боясь поводьев,
а я всё глазею в субсветовом угаре,
дурак записной, окрест, на звездные дали.

Я был писателем писем, но в пустыне нет почтальонов.
Я был читателем блогов, но не очень воодушевленным.
Я был мечтателем, только кончился после границы штата.
В общем, говорят, что я был когда-то.

Но надо сказать, что для вселенских плясок
небесный Макото Синкай не жалеет красок,
и звезды вокруг всё ярче, и выше травы,
и свежесть ночи сильнее любой отравы.

Я говорю: если долго плыть по реке мимо тех, кто дышит,
пишет, рисует, любит, ненавидит, живет, но не слышит,
в конце концов все точки на этой картинке соединятся.
Мертвый страх не умеет бояться.

И надо сказать, что память здесь не подмога,
что знаки тебе не нужны, если есть дорога,
что в каждом мгновении бури танцует Шива
там и тогда, где и когда паршиво.

Жил-был в провинции кавалер, слушал колокола Гиона,
дружил со львами Сиона, размышлял о структуре эона,
сочинял непутевые хайку меж Ласнамяэ и Инчикором.
Будда часто смотрел на него с укором.

Ни слова здесь, где есть цветок и улыбка,
поскольку все, что важно, на свете зыбко,
и лучшие игры вселенной не знают правил,
и ангелы вечно не там, где ты их оставил.
アグリッピン

Город П-ж

господи господи господи
как я люблю этот город
со всеми его рю, авеню и бульварами
со всеми его книжными и комиксными
и брассери и буланжери и эписери
город, в котором продавец говорит мне, что
вино за 20 евро отличное, но
слишком уж дорогое
город, в котором в витрине книжного
висит объявление о безусловной поддержке
Фарибы Адельха, неправедно арестованной в Иране
город, в котором любое высказывание автоматически
превращается в политическое
потому что оно всегда политическое
город, в котором любое высказывание моментально
становится поэзией
потому что оно всегда поэзия
город, в котором политическая поэзия продается
как продаются фотографии горящего Нотр-Дама
в заведении под названием "Зебра Живет В"
но не перестает быть ни политикой, ни поэзией
и никаких тебе парадоксов
город, в котором есть улица Паскаля
улица Монжа и улица Брока
геометрия и Марсельеза
улиткой ползущие в бесконечность аррондисманы
всё как в приличном мозгу, наполненном смыслами
переполненном смыслами
но постепенно организующем эти смыслы
в пересечения улиц, храмов, истории
организующем по-всякому
иногда как генерал Лафайет
иногда как барон Осман
иногда как Жак Превер
город, в котором заговор светофоров не в силах
прорваться в тайную жизнь водителей и пешеходов
чьи менуэты всегда контекстны
чьи пасадобли искони отрицают
механистичность цивилизации светофоров
город, в котором на месте тюрьмы всегда танцуют
город, в котором Мёбиус выплескивается в граффити
город, в котором я уже к вечеру первого дня
забываю о цвете кожи и языке и тонкостях веры
город-антитеза моей богоспасаемой родине
а равно и вашей богоспасаемой родине
город, в котором выходишь вдруг на авеню Гобеленов
и вспоминаешь, ты глянь, Превера
entre les rangées d'arbres de l'avenue des Gobelins
une statue de marbre me conduit par la main
вот так и он тут шатался, жил, любил
старый козел
в обнимку с вечностью
道

День прощенья

Сегодня вышел день прощенья
давно развенчанным кумирам.
Под ровный пламень воскресенья
танцуют мерно тени мира.

Сегодня рыцарь, смерть и дьявол
разведены по мирозданью.
Кто по морям страданий плавал,
с собою прекратил боданье.

Влюбленные, храня биенье,
но не желая жить войною,
ушли от умоисступленья,
оставшись братом и сестрою.

Отнимешь кисть - не холст, а хаос.
Rien est parfait всегда и всюду.
Что, кроме доброты, осталось,
чтоб нас спасти от чуда-юда?

Судьба драчливым примириться,
судьба терявшим находиться,
ушедшим - все начать сначала,
писателям - строчить страницы,

поскольку без любви так скучно,
а остальное - лишь условность:
что страстная неблагодушность,
что плотская небогословность.
兎

Inside the Wall

Моя история такова:
я вырос в стране-стене,
которая собой разделена на два
лагеря, одинаково недоступных мне.

У меня нет союзников ни в одном.
Я гол как сокол.
В ушах моих отстукивает метроном
время до часа LOL.

Наверху барражирует вертолет.
Внизу гудят секретные провода.
Кто-то хором поет
о единстве, которого не было никогда,

потому что конструкты жестоки, а идеи слепы,
и жителям праведной стороны
не развидеть стену в глуби толпы
даже в отсутствие этой стены.

Потому что выгодно, привычно, не надо ду,
зато можно вещать и выть,
можно дудеть в пустую дуду,
можно глядеться в зеркало, как в мечту,
можно холить-лелеять национальную пустоту,
которую нечем крыть.

У обеих башен сорвало крышу, бандзай.
Мордором к Мордору Мордора не увидать.
Мордор Мордору глаз не выклюет. Не влезай:
долбанет, туды их в мару-матрицу-мать.

Как писал некий цзы, объевшися белены,
Дао-Путь - это просто, как дважды два
минус мордоризация всей страны
вдоль вашей личной любимой великой стены.
История, Будда спасай ее, такова.