Angels Don't Speak Chinese (angels_chinese) wrote,
Angels Don't Speak Chinese
angels_chinese

Every heart to love will come, but like a refugee

Коротко про год. "Главное, что я еще помню. Главное, что я еще чую..."

Про людей писать сложно. Я не очень хороший друг, потому что чаще молчу, а иногда говорю то, что вы не хотите слышать. С другой стороны, кому-то в этом году удалось меня удивить в отрицательном смысле. Сам я взрослею-старею-черствею и реагирую на демарши не так, как раньше. Бывает, я говорю то, что может показаться вам глупым. Как и вы, поверьте; но каждый сам выбирает, как и на что реагировать. Каждый сам выбирает, готов он быть рядом как друг или нет.

Если про работу - год был странным. Сборник стихов «Безумное малабарское чаепитие», под 130 самых разных текстов в родной газете, перевод «Союза Серокрылых», выход книжек Уилсона и Морриса, статьи в «Анимегиде» (особенно про «Поньо», «The Sky Crawlers» и феномен японской школьницы), переводы в русском «Empire». Ощущение захлопывающихся дверей: тут журнал закрылся, там кризис неплатежей. «Мы движемся медленно, словно бы плавился воск». Есть тексты, которые я обещал написать, но пока не смог. Есть еще проект, который надо было закрыть, мягко говоря, позавчера. Если я и учусь, то почти незаметно. Короче говоря, я бы не назвал этот год успешным - far from that.

Пару слов о том, о чем в этом ЖЖ не упоминалось. Была поэтическая подборка, опубликованная во альманахе «Серая лошадь» (Владивосток). Журнала я не видел, даже обложки, никто мне его не прислал. В ЖЖ вокруг этого номера «Лошади» возникла непонятная возня, кто-то кого-то в чем-то обвинял, в общем, случилась история, разобраться в которой дано лишь специалистам.

Кроме того, я перевел фильм «Я слышу море» («Umi-ga kikoeru») студии «Гибли» для прибалтийского релиза. По разным причинам релиз вряд ли осуществится. Это я и называю «работать для вечности».

Кроме того, oriona (Кристина Вербицкая) привлекла меня к совместной авантюре: мы задумали, придумали и создали сказку. Идея и сюжет совместные, текст мой, рисунки Кристы. Поводом послужил некий конкурс, но мы его благополучно пробакланили, да и к лучшему. Называется сказка «Ушки и усики». Это, предупреждаю сразу, стимпанк (а всё потому, что у нас есть любимая стимпанковая сказка «The Rabbits» художника Шона Тана). Криста обещала выложить «Ушки и усики» после Нового года в своем ЖЖ.

С фантастикой в этом году было почти никак. Я написал два с половиной рассказа (что прогресс в сравнении с годом предыдущим, конечно, н-но). (Еще стихи, но их и пишут, и читают в меру себя, что этот год показал лучше всех прошлых.)

Половина - это пародийные по сути своей «Темпоральные Тентакли», анимешная фантазия о 2020 годе, опубликованная в «Анимегиде».

Первый рассказ называется «Те, что уже не вернутся». Я жил с ним очень долго, он достаточно личный, и я найду время его подрихтовать.

Второй называется «Подвальчик». Он мне приснился почти в том виде, в каком написан. Ему, кажется, ничего не светит, так что я выложу его тут. Сейчас я вижу, что «Подвальчик» при всех его литнедостатках стал своего рода метафорой года. Значит, он есть не зря.

Подвальчик

Я превосходно помню этот подвальчик в доме на улице Раскола. Мое детство пришлось на довоенное время, когда наш городок еще был разноцветным. Вы наверняка понимаете, о чем я: война, черно-белый мир, серые одежды – всё это было потом. Забавно: довоенные фильмы я помню цветными – а ведь смотреть их иначе, чем по телевизору «Пламень» с черно-белым кинескопом, я не мог. Да, разумеется, детские впечатления – самые яркие, детство – особый мир, не спорю; но разве дело только в этом? В подвалах памяти хранятся и величие, и восторг, и романтизм эпохи. Сознание ребенка конденсирует эти качества, их квинтэссенцией становятся незначительные – на первый взгляд – детали. Я на всю жизнь запомнил, например, коричный лимонад в восхитительно круглобоких бутылочках. В нашем городке он продавался в «Лавке святого Христофора». Все мальчишки обожали коричный лимонад, и я не был исключением. Этих лимонадов, между прочим, было двенадцать сортов, по числу месяцев в году, и назывались они соответственно; мои любимые были – июльский и августовский. Не помню, что было нарисовано на этикетке июльского, а августовский был украшен пасторалью в прежнем, имперском духе: посреди поля стоял пастух, наблюдавший за золотым закатом, рядом сидела его верная овчарка, которую солнце не интересовало; полуобернувшись, она провожала кого-то взглядом, и бредущее домой стадо дорисовывалось воображением.

Но я про подвальчик. Не могу вспомнить, увы, чем дом на улице Раскола привлек внимание моих родителей и как вообще нас занесло в тот район, на глухую окраину, присоединенную к городской территории не столь уж и давно. Раньше это было дачное место, здесь селились вышедшие в отставку сановники, бывало, что и столичные – попавшие, скажем, в немилость или просто не скопившие достаточно средств для того, чтобы выстроить особняк в знаменитой Павлиньей Заводи. У нас в городке всё было дешевле – и земля, и строительные материалы, и рабочая сила. Опять же – близость целебных вод, превосходный климат, приятная глазу готика пополам с югендштилем, радушные горожане, не говоря о прославленных органных мастерских... Отставным сановникам у нас нравилось. Дома по улице Раскола строились роскошные – резные деревянные двери, багровая черепица, кирпич хоть и местного обжига, но цветом и фактурой очень похожий на тот, что изготовлялся в печах товарищества «Хронос и сыновья» (самой знаменитой, кто не помнит, строительной компании той эпохи). Внутри – шахматная плитка, лифт за решеткой, широкая винтовая лестница. У парадных подъездов росли в изобилии клены, липы, акации. Весной здесь цвела сирень. Когда я вспоминаю о подвальчике, мне в ноздри неизменно бьет удушающий запах сирени.

И вот – этот дом. Лифт, плитка, парадная – всё как я описал – и подвальчик. Родители приводили меня сюда по меньшей мере несколько раз. В свое время, сложив разрозненные фрагменты мозаики в хрупкое целое, я догадался, что подвальчик был своего рода музеем – или хранилищем музея, – или, быть может, некой мастерской, которых в городке имелось немало. В любом случае хозяина подвальчика я не помню, и смутно проступающий на границе осознания силуэт бородатого старика – доброго, улыбчивого, молчаливого, – порожден, должно быть, моим расшалившимся воображением. Хотя хозяин у подвальчика должен был иметься. Кто-то же заводил механического павлина перед тем, как собранная из одних только деревянных деталей птица распускала передо мной восхитительный ажурный хвост!

Подвальчик хранил в себе множество чудес. Кроме павлина, которого я помню даже слишком хорошо (вплоть до проступавшего сквозь деревянное «оперение» царства шестеренок), тут имелись загадочные куклы – кажется, фарфоровые, но тоже механические: они умели танцевать в такт мелодии, доносившейся из музыкального автомата, что был установлен в дальнем углу подвальчика. Когда музыка смолкала, фарфоровый кавалер учтиво кланялся, а фарфоровая барышня делала книксен. Заводные куклы – что в них особенного? Но меня, «мальчика в матроске», как называли нас тогда, они поражали до глубины сердца. Я готов был часами стоять перед грациозным павлином, и – вот что я отчетливо помню – мне казалось, что изумительно сработанный автомат оживает на самом деле, что в него вселяется на время какая-то павлинья душа. До войны я верил в существование души. Тогда это было еще возможно.

Потом – потом было всё то же, что и у всех: бомбежки, голод, эвакуация, смерть, отчаяние. Не могу сказать, вспоминал ли я в те годы о моем подвальчике. Скорее всего, нет. Я заметил, что чем старше становлюсь, тем чаще прибегаю к услугам памяти, а тогда мне было попросту некогда вспоминать, некогда даже думать о чем-либо, кроме как о моменте «здесь-и-сейчас». Война поставила крест на надеждах старшего поколения и отняла у меня и моих сверстников юность. Когда стихли взрывы, когда национальное унижение достигло апогея и слова «руины империи» сделались былью, мы в одночасье стали взрослыми – уже навсегда.

Возвращаться в родной городок мне было незачем и не к кому, потому я, подобно миллионам сограждан, уехал на север, где и живу по сей день. Биография самая обычная: работал, учился, снова работал. Семьей пока не обзавелся. Если честно, я сторонюсь черно-белых людей – может быть, оттого, что слишком хорошо помню времена, когда мир был цветным и прекрасным.

Минуло полтора десятка лет с тех пор, как мальчик в матроске в последний раз смотрел на чудесного механического павлина. И вот однажды, взяв недельный отпуск, я собрал чемодан, сел на поезд и отправился в городок, где родился и вырос. Зачем? Я и сам не знаю. Бывает же, что мы действуем без четкого понимания собственных мотивов. Что мне было нужно – убедиться в том, что разноцветный мир некогда существовал? Сопоставить воспоминания с реальностью? Повидать могилы предков? Я не задавался вопросами даже в поезде: читал газету, перебрасывался случайными репликами с попутчиками, разглядывал быстротечные пейзажи – и вспоминал то немногое, что мог вспомнить.

Городок, разумеется, был уже не тот, что прежде. Исторический центр разбомбили подчистую, не уцелело, сколько помню, ни одно старинное здание – их уничтожали прицельно, словно пытались доказать, что нам, варварам, искусство не нужно. Канула в Лету и «Лавка святого Христофора» – вместе со всем районом, где жила моя семья. Завалы расчистили, руины сравняли с землей, на прахе и пепле возвели многоэтажки в «новом горьком стиле» – унылые бетонные строения, пятнисто-серые, безвременные. Я возложил цветы на братскую могилу, преклонил колено у стелы Незабвения, совершил все положенные обряды. Признаюсь, я не ощутил при этом ни скорби, ни сочувствия к падшим, ни ненависти к врагам. Повторю: война отняла у меня юность, не заместив ее ничем. Временами мне снится пустота, она словно воронка от снаряда, и я знаю, что там, в постылой тьме, не растет ничто живое.

Уже в день приезда я обнаружил, что память моя – как и следовало ожидать – несовершенна: какие-то мелочи, которые и помнить не пристало, как оказалось, были ею искажены. Например, мне всегда чудилось, что во фрагменте городской стены (единственном, пережившем войну) имелись три ряда окон, по четыре окна в ряд, забранных коваными решетками. Я даже помнил, когда именно сосчитал эти окна. Каждый год отец брал меня на органный парад, проходивший в ночь с тридцать первого июля на первое августа. Во время парада никто из горожан не спал, улицы переливалась огнями, играла музыка, причем на органчиках (у нас никто не называл их «шарманками») исполнялись не только классические вещи, но и шлягеры; молодежь танцевала на площадях, повсюду царили радость и веселье. Я был ребенком меланхоличным и к музыке равнодушным, потому красочное шествие органных дел мастеров, коими славился наш городок, и мелодии, исполнявшиеся лучшими их инструментами, меня нисколько не увлекали. Мы с отцом становились у пекарни как раз напротив городской стены, перед которой шествовали мастера, и я вместо того, чтобы следить за процессией, всегда пересчитывал окна: раз-два-три-четыре окна, раз-два-три ряда, трижды четыре – двенадцать... Я знал откуда-то, что ряды окон соответствуют трем уровням коридоров в толще стены (моя фантазия дополняла картинку: в средневековой ночи два окна среднего ряда светились неровным светом, ибо внутри нерадивые стражники, отставив алебарды и сняв тяжелые шлемы, резались при свечах в карты). Однако на самом деле, и я видел это собственными глазами, окон было пять, а коридор – один, потому и окна располагались на одном уровне.

Это и еще некоторые открытия заставили меня усомниться в себе. Я тут же вспомнил про заветный подвальчик. Что это было за место? Кто жил в том доме? С какой стати в подвальчике обретались механические существа? В тот момент я словно очнулся, и сердце мое впервые со времени прибытия в городок забилось быстрее. «Полно! – сказал я себе. – Да можно ли соорудить заводного павлина сплошь из деревянных деталей? Не брежу ли я, не выдаю ли детские грезы за действительность?»

Быстро пообедав в безликой пролетарской столовой, я взял такси и попросил шофера, рыжеволосого детину в смешной кепке, отвезти меня туда, где раньше была улица Раскола.

«Отчего ж была? – спросил шофер с ужасным северным акцентом, к которому я привыкал много лет. – Она так себе и стоит. В империи ж как строили? На века. Уж и строй поменялся, а имперским домам всё сносу нет!»

Он загоготал – видимо, это была шутка, – а я перевел дух: значит, по меньшей мере улица не являлась плодом моего воображения. Тут же мне стало понятно, что я сильно рискую: если бы улицу смело взрывами, я имел бы шанс уверить себя в том, что подвальчик невыдуман, а теперь мне придется принять явь, какой бы она ни была. Мое сердце по-прежнему колотилось, и я поймал себя на забавной мысли: какой-то абсурдный подвальчик значит для меня больше, нежели славные победы и трудовые свершения отечества, к которым я всегда был равнодушен. Как хорошо, подумал я, что никто не изобрел устройство для чтения мыслей, о котором я читал в плохом фантастическом романе.

Мы прибыли на место через десять минут. Оказалось, что район, где некогда обитали опальные и небогатые сановники, бомбардировки обошли стороной – очевидно, нашим врагам он не представлялся достойной целью. Дома и дома, в самом деле: сейчас я видел, что вся улица Раскола, столь пленявшая меня в детстве, была всего лишь, так сказать, обывательским гнездом. Была – и осталась, только ныне в домиках жили чиновники послевоенной эры, серые мужчины и женщины, куда больше напоминавшие заводные игрушки, нежели те фарфоровые куклы, что мерцали некогда в подвальной полутьме.

Тот самый дом я нашел быстро. Перед изрядно выщербленной лестницей, что вела к парадному входу, росли два клена, орнамент на резной двери был с мавританскими мотивами; всего этого я, конечно, не помнил. Лихорадочно взбежав по лестнице, я схватился за ручку и отворил дверь.

Внутри было темно, тихо и пусто. Сбросив оцепенение, я решительно шагнул в полумрак – и остановился. Тусклая шахматная плитка. Громада лифта, облаченная в железную решетку. Слева – винтовая лестница. Вход в подвальчик был справа, но с того места, где я застыл, двери было не разглядеть, ее скрывала сгустившаяся темнота.

Неужели этим путем вели меня родители столько лет назад? Зачем я пришел сюда? Предположим, подвальчик существует: что я хочу в нем найти – разбитых кукол, растерзанного пьяной солдатней павлина? Я осознал вдруг, что в городке никогда не было музея, хранилищем которого мог бы стать заветный подвальчик. Но дом-то мне не пригрезился, а значит...

Что-то будто толкало меня в спину, и я, вытянув перед собой руки, сделал шаг, потом еще один, окунулся в полумрак, запнулся, но не отступил, усилием воли заставил себя не бояться; может быть, в тот миг я был фатально близок к умопомешательству, не знаю; тем не менее я шагал вперед до тех пор, пока кончики пальцев не уперлись в стену. Конечно же, справа от лифта была стена, выкрашенная темно-бурой, почти черной краской, отсюда – почудившееся мне сгущение темноты. Глаза, привыкшие к отсутствию света, распознали и деревянную панель высотой около полуметра, прикрепленную к стене, несомненно, из эстетических соображений. Я присел на корточки и осторожно постучал по панели костяшкой указательного пальца. Звук вышел глухой – значит, панель и вправду была декоративной, и за ней ничего не было, кроме стены. Да и где в этом здании мог размещаться мой подвальчик? Если сопоставить реальные размеры дома и размеры подвальчика, каким я его помнил... В любом случае – разве мог я даже ребенком пролезть в дверь высотой в полметра? Не говоря о моих родителях.

Как ни удивительно, я испытал тогда облегчение. Итак, подвальчик оказался всего лишь воображенным, и в моей жизни не было никогда ни павлина, ни кукол, ни загадочного бородатого хозяина. Мир детства был не более цветным и ярким, чем мое серое, матовое настоящее, я раскрасил этот мир сам, я его выдумал – и произошло это, надо полагать, во время войны.

Вздохнув, я развернулся – и обнаружил, что, пока я подкрадывался к воображаемой двери, ко мне, в свою очередь, подкралась сухопарая седовласая дама. Я учтиво поклонился. Моя мать, переживи она войну, могла выглядеть так же.

«Вы кого-то ищете?» – спросила дама строго.

Я чуть не улыбнулся – меня приняли, по всей видимости, за вора или пособника вора, готовящего преступление, – и развел руками: «Ищу, но не “кого”, а “что”. В детстве я жил в этом городе, и мне казалось... Я, представьте себе, очень хорошо помню, что родители якобы приводили меня в этот самый дом, что здесь, вот за этой стеной, был спуск... спуск в подвальчик. Ложная память. Простите меня».

«Уходите».

Я повиновался. Ситуация была трагикомической, мои объяснения – нелепыми, но вранье всегда мне претило, уж так воспитывали нас до войны; и мне ничего не оставалось делать, кроме как покинуть этот мрачный особняк навсегда.

«Постойте. Вы правда помните?»

Старушка подошла ко мне и стояла теперь за моей спиной. Я не смел шелохнуться. Что, если и эти слова – всего лишь игра моего воображения? Мне казалось, что если я обернусь, старушка растворится в темноте, как мираж с наступлением ночи. Горячие капли пота медленно стекали по моей шее за воротник рубашки.

«Я думала, никого не осталось, кто бы помнил, – продолжила старушка. – Мне самой временами кажется, что не было никакого подвала. Что тут всегда была стена. Как сейчас. Вы помните симфонион?»

Слово было мне незнакомо.

«Я помню павлина, – быстро сказал я. – И фарфоровых кукол. И музыкальный автомат...»

«Это и есть симфонион. Деревянный шкафчик с металлическим диском. Забытое слово из той жизни».

«Значит, подвальчик на самом деле...»

Она прервала меня: «Если вы хотите знать больше, разыщите в столице человека по имени Виктор Грат. Я слышала, он водит трамваи. Это всё, что я могу вам сказать».

Когда я нашел в себе смелость оглянуться, старухи рядом со мной не было. Я не слышал шагов – но в ту минуту я, пожалуй, не расслышал бы и гудок паровоза, несущегося на меня на всех парах, настолько оглушительно кровь била мне в виски. Старушка могла быть призраком, а могла быть из плоти и крови, и часть меня хотела броситься вверх по винтовой лестнице, стучаться в чужие двери, нажимать на кнопки звонков, искать ее, найти – или не найти, чтобы удостовериться хоть в чем-то, ибо ничто не гнетет нас больше неопределенности; но другая часть моей личности желала иного: вырваться из сумрачного плена этого дома, отдышаться, успокоиться, забыть о подвальчике и об этом городке, свыкнуться с собой, с тем, каким я стал, отринуть прошлое, отшвырнуть его – навсегда.

Я рванул на себя дверь и вышел прочь.

Таксист ждал меня, как мы и условились. На обратном пути (я велел ехать к гостинице) он не задавал лишних вопросов, хоть и видел, что я взволнован и тяжело дышу. Закрыв глаза, я старался прийти в себя, стал с расстановкой считать до десяти, вспомнил о проклятых окнах на городской стене, и вокруг меня вновь закружился хоровод ассоциаций.

«Словно тут всегда была стена», – так ведь она сказала? Вне всяких сомнений, она имела в виду, что вход в подвальчик заделали, и вместо него появилась стена. Или нет? Но что еще она могла иметь в виду? И при чем тут некто Виктор Грат? Имя впечаталось в меня намертво, хотя я никогда не запоминал имена с первого раза. Наваждение, настоящее наваждение! Пожилая дама уже не представлялась мне похожей на мать, она наступала на меня из тьмы подобно демонице с огненными глазами. И всё же – кто такой этот Грат, водитель трамвая?

«Постой, – сказал я себе, – это всё игры подсознания. Ты видел старушку, она сказала тебе, что помнит тот самый подвальчик – и что с того? А Грат – может быть, он строитель? Тот самый, что возвел стену на месте двери? Знакомый столичных родственников старушки. Скажем, ее сестры. По имени Адель. Строитель переехал в столицу, но не смог найти работу и стал водить трамваи. Адель как-то раз увидела его – и написала о том сестре. Да и Грат ли это был? Адель ведь подслеповата, она еще в школе не могла толком разглядеть, что учитель пишет на доске, но не признавалась, думала, что в очках будет выглядеть уродливо, и только отец, удрученный ее оценками, заподозрил неладное...»

Где-то заиграл военный марш, и я открыл глаза, мгновенно позабыв про Адель и прочих персонажей наспех придуманной истории. Мы ехали по проспекту Чести, впереди рябило, приближаясь, что-то серое. Шофер покачал головой и объявил так, будто я должен был понять его с полуслова: «Парад, чтоб его!»

«Оргáнов?» – машинально спросил я.

«Óрганов!»

Я решил, что это очередная шутка, благо на севере я наслушался таких шуток вдоволь, но шофер был убийственно серьезен. Подъехав ближе, мы остановились. Я открыл дверцу и вылез из такси, ожидая увидеть органных дел мастеров, весело вышагивающих под музыку нового времени. Музыка, однако, не была органной, и зрелище, которое мне открылось, не имело ничего общего с парадами оргáнов моего детства. Под пронзительные звуки марша по перпендикулярной проспекту улице Величия торжественно шли люди, в основном мужчины, в одинаковых темно-серых робах, и каждый нес часть человеческого тела – кто белую ногу, кто розовую руку, кто багровое сердце, кто челюсти, кто легкие. Присмотревшись, я увидел, что части тел хоть и выглядели неестественно, но шевелились: ноги немного сгибались в колене, руки в локте, кисти двигали пальцами, энергично вздымались и опадали легкие, даже сердца – и те бились в жестком ритме марша. Лица людей в робах были отмечены печатью бескомпромиссной целеустремленности.

Я в замешательстве обратился к таксисту, который тоже вышел из машины и апатично наблюдал за шествием: «Что это такое?»

«Говорю же: парад, – отозвался он. – Искусственных óрганов. И прочих членов тела».

«Почему óрганов? – спросил я, возвращаясь взглядом к трепещущим сердцам и дергающимся ногам. – Здесь всегда делали ручные оргáны! Шарманки!»

«Не всегда, а до войны только, – наставительно отозвался шофер. – А когда война – кому нужны оргáны-то? Вот они и перестроились. Всё для нужд фронта! Вы сами-то воевали?»

«Нет, но... Я был тогда мальчишкой, почти ребенком...»

«А я свое отвоевал. Мне-то свезло, вот товарищи мои – кто ноги лишился, кто руки... Очень хвалили они потом местные-то изделия. Ну и – после войны решили это дело здесь развивать. Мы теперь центр медицинской промышленности – протезы, почки, искусственные сердца, всё тут, у нас делается. Имплантанты всякие. Вещь нужная, живое пересаживать – на всех не напасешься...»

Он отвлекся от парада, посмотрел на меня и спросил: «Вам что, оргáнов жалко? Они и так в каждой церквухе стоят. А тут – человеческое здоровье, верно говорю?»

«Верно», – сказал я. Хотя причудливая метаморфоза, свершившаяся с моим родным городом, была не из приятных, и каламбур, который породила для него судьба, казался мне поистине чудовищным, я не нашелся, что возразить. Оргáны ушли в прошлое, их место заняли искусственные óрганы – что ж, как говорят у нас на севере, это жизнь.

Тем же вечером я сел в поезд и поехал обратно на север, хотя изначально планировал провести в родном городке дней пять. На душе у меня скребли кошки. Слова старухи можно было толковать по-разному, как и мои воспоминания, как и всё, что любой из нас видит, слышит или помнит. Я знал только одно: я не готов смириться с потерей своего подвальчика. Точнее – не хочу с ней смиряться. Положим, старуха говорила о перестройке дома, к которой какое-то отношение имел человек по имени Виктор Грат; увы, это объяснение казалось мне слишком тривиальным – и само по себе, и в сравнении с чудесами подвальчика (пусть я и не понимал толком, почему такое сравнение уместно). Существовала другая возможность, и вот она-то не давала мне уснуть: что, если старуха намеренно приоткрыла мне завесу некой тайны?

Поздно ночью я принял решение. Под утро поезд остановился в крохотном населенном пункте, который располагался на пересечении нескольких железнодорожных маршрутов. Наличных средств у меня вполне хватало на то, чтобы пересесть на поезд, направлявшийся в столицу, пробыть там день или два и вскорости вернуться домой. Я надеялся быстро напасть на след Виктора Грата и расспросить его о подвальчике. Если окажется, что такого человека на свете нет, – тем лучше. Если он есть и захочет рассказать мне что-то важное – я его выслушаю.

До того я был в столице дважды – приезжал сюда в командировки. Когда выдавался свободный вечер, я не упускал случая насладиться прогулкой по центру города, где высились памятники имперской эпохи, пережившие войну: мраморные громады дворцов, театров, музеев, античные стадионы, величественные церкви, очертаниями похожие на космические ракеты. Мне было неизменно хорошо здесь. Конечно, столица, как и мой городок, изменилась, но в своем сердце она хранила – бережно, как иные дети берегут стекляшки из разломанного калейдоскопа – осколки прежнего, разноцветного мира. После войны Осенний Дворец был превращен в картинную галерею, знаменитые цирки Шутовского квартала стали казармами, в Венценосном саду открылись рестораны и игорные дома, Пурпурную Арену оккупировал гомонливый рынок – но я-то помнил иную столицу, запечатленную на изящных, тонированных сепией и селеном открытках, наборы которых продавались в той же «Лавке святого Христофора». Возможно, размышлял я, пройдет еще сто или двести лет, и достойное прошлое вернется, и там, где сегодня торгуют вяленой рыбой и арбузами, вновь будут соревноваться бегуны и метатели дисков – кто знает? Жаль только, что случится это не при моей жизни.

В столицу я прибыл под вечер, снял номер в недорогой гостинице, выспался и наутро позвонил в транспортное управление. Представившись, я сказал, что разыскиваю дальнего родственника по имени Виктор Грат. Начальник отдела кадров был немногословен: «Есть такой».

«Не подскажете, как я могу его разыскать?»

На том конце зашуршали бумагами: «По четным дням – маршрут номер семь, по нечетным – номер восемь... Сегодня двенадцатое, значит, седьмой. Должен прибыть в депо в четверть пятого».

Я уточнил адрес депо, поблагодарил начальника отдела кадров за отзывчивость и положил трубку. Значит, старуха говорила о реальном человеке – и через несколько часов тайна моего подвальчика будет раскрыта. Что это могла быть за тайна – я не смел даже предположить.

В трамвайное депо я прибыл заблаговременно. Подслеповатый старец на проходной долго всматривался в мое лицо, видимо, желая доподлинно установить фамильное сходство с Гратом, и в конце концов пропустил меня «на территорию», снабдив временным пропуском. День был пасмурный, но дождя не было; я сел на облупившуюся скамейку и стал ждать. Как только в воротах депо показался седьмой трамвай, я вскочил на ноги. Видавший виды красно-белый вагон проехал мимо меня; рельсы под ним дребезжали так, что хотелось закрыть руками уши. Трамвай резко затормозил, и из первой двери высунулся мужчина в помятой униформе.

«Вы меня ждете?» – крикнул он. Я подбежал к трамваю. «Заходите, – сказал мужчина. – Там поговорим...»

Мы въехали под темный купол депо. Когда трамвай остановился, мужчина вышел из водительской кабинки, сел напротив и сказал: «Меня зовут Виктор Грат»

Я назвал свое имя.

«Я знаю. Мне звонили из диспетчерской, передали, что приехал родственник».

«Не совсем родственник, – промямлил я, – Я лучше всё расскажу как есть, хорошо?»

«Да уж неплохо».

«Ваше имя назвала мне женщина из старого дома на улице Раскола. Это в одном западном городке...»

«Я знаю, где это, – сказал Грат. Глаза его заблестели. – Дела минувших дней...»

«Вы про подвальчик?» – спросил я с надеждой.

Грат помолчал, потом сказал тоскливо: «Подвальчик с павлином. Да? Был павлин?»

«Был».

«А вы сами-то откуда?»

«Родом? Оттуда же. Сейчас живу на севере».

«Я не об этом. Ладно, проехали. Если она вам всё рассказала... вы в курсе дела, да?»

«Да», – ответил я, постаравшись произнести это слово уверенно.

«Это было нелегко, – сказал он. – Я закурю, не возражаете? Нелегко, говорю, это было. Но мы справились. Честь по чести. Поймали и привезли сюда. Время было такое... тяжелое. Враги повсюду. Вредители. Шпионы. Я по вашему лицу вижу, что вам тоже довелось того... хлебнуть. Вот и мне довелось. Это после я стал трамваи водить. Кому рассказать, что пережил, – не поверят. Да только и не спрашивает никто. И к лучшему... Ну так вот – поймали его. Мы поймали. Теперь он здесь, говорят, в каком-то институте...»

До этого момента мне казалось, что Грат рассказывает об участи хозяина подвальчика, который оказался разведчиком иностранного государства; неужели, подумал я, подвальчик был «явкой», которую навещали враги отечества? А мои родители... Но не успел я додумать эту страшную мысль, как Виктор Грат произнес фразу, показавшуюся мне нелепой: «Наши спецы его разобрали на составные части. Изучают. Да вы не беспокойтесь – потом снова соберут...»

«Кого?» – в ужасе спросил я.

«Подвальчик ваш. Вы ведь про него спрашивали? Воспоминания детства, механический павлин, всё такое?»

«Да, но... Как можно разобрать подвальчик на части?»

Грат посмотрел на меня с сомнением: «Вы же сказали, что в курсе дела».

«Да», – я сам почувствовал, что это второе «да» прозвучало не столь убедительно, как первое.

«Что ж тогда задаете глупые вопросы?»

Я счел за лучшее отвести глаза и сказать: «Простите. Переволновался...»

«Поня-а-атно, – протянул Грат. – Ну – будет вам. Волноваться тут нечего. С объектом работают самые настоящие спецы. Надо же выяснить, как они устроены, подвальчики эти. Ну – вы же сами всё понимаете. И секретность снимут со временем. Уже снимают – потихоньку, но все-таки хоть что-то, не как раньше, когда, знаете, хватали – и под землю, с концами... Мы же не варвары! Я даже что-то такое читал в газетах. Написано так, знаете, завуалированно, но кто в курсе, тот в курсе, верно? Мол, виднейшие искусствоведы, читай – спецы, уже вовсю трудятся, деньги выделены, и немалые, скоро можно ждать результатов. Так что – не пропадет ваш подвальчик...»

«А если пропадет? – спросил я. – Если не соберут его спецы?»

«Ну... – Грат замялся. – Им же виднее. Они – спецы. Не то что мы с вами. Зато – какая польза державе! Вы только представьте себе, какие перспективы открываются. Перспективищи! Да мы же после такого их всех в бараний рог скрутим!»

И опять я кивнул. Мне было душно. Голова шла кругом. Я ничего не понимал, кроме того, что никогда уже не увижу деревянного павлина, распускающего роскошный хвост под музыку симфониона. В горле встал тяжелый ком, на глаза навернулись слезы.

Я сказал: «Благодарю вас. Вы многое для меня прояснили».

«Ну и славно».

Я хотел подняться, но Грат вдруг наклонился ко мне и, горячо дыша в ухо, прошептал: «Мой вам совет, любезный: забудьте. Чем раньше вы забудете, тем лучше. Подвальчики, павлинчики, музычка. Я же вот забыл. Видите? Забыл. И вам советую. Вы разумный человек, я по вашему лицу вижу...»

Не помню, как я вышел из трамвайного депо и оказался на набережной. По левую руку несла свои воды Тишайшая река; по правую раскинулся Венценосный сад, где до войны располагалась выставка достижений Императорской академии, а ныне расположились рестораны и казино, в которых уныло развлекались бесцветные люди. Я шагал по гранитным плитам, утирал слезы и твердил про себя: нет прощения тем, кто сделал такое со страной, с этим прекрасным садом, с моим подвальчиком...

Не знаю, сколько времени прошло прежде, чем я осознал, что сижу за столиком одного из ресторанов Венценосного сада под открытым небом. Столик был стандартный, пластмассовый, покрытый банальной клеенкой с полустертым узором. Рядом стояла официантка; я был в ступоре, смотрел прямо перед собой и не запомнил ее лица – только аккуратный белый фартук.

«Гражданин, вы будете что-нибудь заказывать?»

Я помотал головой.

«Я позволила себе принести вам минеральной воды. Разрешите?»

Она поставила передо мной стакан и две бутылки с невзрачными серыми этикетками и добавила: «Угощение от нашего ресторана».

«Это какая-то рекламная кампания?» – спросил я.

«Нет, что вы, это специально для вас. Новая минеральная вода – “Жизнь двенадцати цезарей”. Попробуйте, вам понравится».

Я взял ту бутылку, что стояла справа, налил себе полстакана воды и сделал глоток. Вкус был подозрительно знакомым. Я обернулся, но официантки уже и след простыл. Я припал к столику, чтобы рассмотреть этикетки. На сером фоне вились черные буквы: «Жизнь двенадцати цезарей. Столовая минеральная вода. Добывается из артезианской скважины № 12».

Этикетка лгала. Это была не минеральная вода. Это был коричный лимонад из моего детства.

«Я принесла вам воду двух сортов, – сказала официантка из-за моей спины. – “Юлий Цезарь” и “Октавиан Август”. Это ваши любимые сорта».

«Откуда вы знаете?»

«Не оборачивайтесь. Пожалуйста. Не нужно».

«Вы следили за мной?»

«Вы многого не знаете. Но то, что вы помните, важнее всего. Вам понравилась вода? – Я кивнул. – Мы знали, что так и будет. Выходит, мы в вас не ошиблись».

«Кто вы?»

«Я такая же, как вы. Я помню. Нас немного. Мы выжили каким-то чудом. Проиграли, но не сдались, и... Неважно».

«Прошу вас, продолжайте, – взмолился я после нескольких мгновений тишины. – Если вы знаете что-то... Прошу вас! Не молчите!»

«Честно говоря... – Голос дрогнул. – Честно говоря, у меня нет для вас хороших новостей. Ради вашего же блага – возвращайтесь домой как можно скорее. Может быть, вы не услышите о нас еще долго. Пять лет, десять. Может быть, вы не услышите о нас никогда. Живите обычной жизнью, как если бы ничего не случилось. Делайте вид, что вы – как все. Только не смейте забывать. Слышите? Не смейте забывать! Пока есть хоть один человек, не свыкшийся с бесцветностью, ничто не потеряно. Даже если все остальные – забудут. Всё равно. Никогда не теряйте надежды».

Она замолчала. Я выждал минуту, потом сказал в пустоту: «До встречи!» Поднялся ветер, и деревья Венценосного сада зашелестели листьями. Внезапно я увидел эти листья. Они были зелеными, а не серыми, как мне казалось раньше. Что-то изменилось вокруг, словно бы я вернулся в разноцветный мир детства, вернулся в подвальчик – и завороженно ждал, когда павлин распустит свой ажурный хвост. Будто живой. Да-да, будто живой.

***

С наступающим. Счастья. Лав.
Subscribe

  • Lord I'm One Lord I'm Two

    Я найду в краю невзгод самый быстрый звездолет и на нем умчусь в чернеющий зенит. Эта мертвенная даль растворит мою печаль, всё уймет, но ничего не…

  • Мэрион Бернстайн "Сон"

    [Мэрион Бернстайн (1846-1906) – дочь немецкого еврея, эмигрировавшего в Лондон, и англиканской матери. Отец рано прогорел и умер, когда Мэрион было…

  • Владимир Набоков - "Плач Человека Завтрашнего Дня"

    Мои очки, признаться, неизбежность: когда суперглаза Ей дарят нежность, я вижу печень с легкими – зловеще они морскими тварями трепещут средь матовых…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 26 comments

  • Lord I'm One Lord I'm Two

    Я найду в краю невзгод самый быстрый звездолет и на нем умчусь в чернеющий зенит. Эта мертвенная даль растворит мою печаль, всё уймет, но ничего не…

  • Мэрион Бернстайн "Сон"

    [Мэрион Бернстайн (1846-1906) – дочь немецкого еврея, эмигрировавшего в Лондон, и англиканской матери. Отец рано прогорел и умер, когда Мэрион было…

  • Владимир Набоков - "Плач Человека Завтрашнего Дня"

    Мои очки, признаться, неизбежность: когда суперглаза Ей дарят нежность, я вижу печень с легкими – зловеще они морскими тварями трепещут средь матовых…