January 4th, 2015

道

"Книга скворцов"

Соизволением Неба прочел новый текст Романа Шмаракова, продли Господь его годы, - я пишу "текст", потому что не понимаю, повесть это или роман; по объему скорее повесть, но по плотности, сдается мне, не меньше романа.

Называется эта вещь "Книга скворцов". Действие происходит в, как я понимаю, 1267 1268 году, когда иерусалимский король и швабский герцог Конрадин, здесь называемый, как было кое-где принято, Куррадином, шестнадцати лет, пришел в Италию биться с Карлом I за сицилийское королевство. В это самое время над болонской Имолой летают, как у Хичкока, несметные полчища пернатых. Трое условных героев - госпиталий, келарь и юноша, подрядившийся обновить монастырские фрески, - укрываются от скворцов в местном монастыре и пережидают их за беседой. Собственно, всё. Весь формальный сюжет.

Остальное - ровно то, что мы у Шмаракова ценим и любим и в "Каллиопе...", и в "Овидии...": лабиринт историй, который стремительно строят келарь и госпиталий, люди, до крайности ученые (ну или таковыми они кажутся из наших тощих и худых лет). Пересказывать это бессмысленно - Шмараков знает то, что знает Эко, но чего не знает ныне почти никто: хороша книга, которую невозможно пересказать, не изложив без выпусков весь текст, от и до. Греко-римская мифология и история, Средневековье, сюжеты от известнейших (в какой-то момент юноша, именем Фортунат, спрашивает, кто такая ламия; см. рецензию Шмаракова на перевод Лиутпранда кисти Дьяконова с комментарием как раз касательно ламии; ну а нам, любителям фантастики, стыдно не знать про ламию - после "Гипериона"-то) до совсем местечковых, итальянских, почти деревенских - вроде изрядной истории про мессера Гульельмо ди Ариберто из Червии, который желал упокоиться в саркофаге с изображениями подвигов Геракла, и что из этого вышло (я ржал, извините, аки конь). Есть тут истории сквозные - про покойного императора и его цирюльников, например (опять же, сюжет о яблоках и Троице не позабудешь), или про вторую удачу Суллы, или про портного Таддео Дзамбу, - но чем дальше в лес историй, который сам в себе - История, тем лучше понимаешь, что не-сквозного нет вообще ничего. Автор через собеседников, брата Петра и брата Гвидо, оперирует опять не сюжетами, а метасюжетом, мировидением, ровно как в моей любимой "Каллиопе", только там это мир условного викторианского джентльмена, а тут - мир условного позднесредневекового книжника, для которого Афины и Иерусалим сошлись в Риме, "ведь что такое вся история, как не похвала Риму" (я не знаю, сам автор придумал эти слова или взял откуда-то, но они очень точно фокусируют книгу и мир по ее героям).

Приключениям тела тут взяться неоткуда, люди сидят в монастыре, пережидая стихийное бедствие в форме птиц, и говорят о разном; приключения мысли - это не магистральный сюжет, но сама плоть "Книги скворцов". Сотни персонажей выходят на сцену и исчезают за кулисами - но так, что ты ощущаешь (если не ощущал до этого), что все они живее всех живых. В том числе потому, что История фрактальна: взять хоть историю с головами Секста Кондиана - я вспомнил сначала про голову Альфреда Гарсии, потом про то, где умный человек прячет мертвый лист. Неудивительно, что и сама "Книга скворцов" отзывается внутри себя самой (историей о книге имолезца Андреа Скинелли). Беседа меж тем следует своим правилам: сначала разговоры ведутся о знамениях (раз уж скворцы) как двигателях Истории, о снах, о явлениях богов и прочем в том же духе; затем о мире как сцене, о трагедии (и) Истории; затем, насколько я смог уловить, - о ее осмыслении, о разуме, о том, что разум иногда бессилен, о случайности, о Божьем промысле и вновь об Истории. Это все важно, но только отвлекаются беседующие едва ли не чаще, чем говорят по делу, и это, как по мне, важнее.

Боюсь, эта книга, как и предыдущие сочинения автора, заведомо больше меня как читателя. Про "Каллиопу", я помню, автор говорил, что в ее основе лежит, преломленный, некий известный миф. Возможно, что, и даже наверняка в основе "Книги скворцов" лежит нечто большее, чем то, что я там вижу. Для меня это - текст о рае. Очень редко бывает так, что благодаря каким-нибудь скворцам или иному божественному вмешательству умные люди сходятся на несколько часов, чтобы просто поговорить. В такой момент, я верю, на земле возникает временный филиал рая на абстрактном красивом холме, когда только и можно понять (но, раз поняв, невозможно забыть), что дело не в деньгах и не в количестве женщин и далее по тексту.

Как там у Аксенова: "Ведь мы же все должны друг друга утешать, все время ободрять, разговаривать друг с другом о разном, житейском, чуть-чуть заговаривать зубы, устраивать вот такую веселую кутерьму, а не подкладывать друг другу свинью и не ехидничать. Но, к сожалению, как часто люди ведут себя так, будто не умрут они никогда, и лишь временами все складывается так благополучно, как сейчас. Жаль, что вас не было с нами".

Если ты попал в свою "Книгу скворцов" Фортунатом, "мальчиком, случайно бывшим при этом", - уже прекрасно; вряд ли можно рассчитывать на большее. Чаще ты попадаешь в нее четвертым, читателем (и понимать, что ты тоже часть книги, то есть часть Истории, очень странно: "Четверо смотрят на пламя, / Неужели один из них я?"). Но в любом случае расставаться очень жаль. С другой стороны, это и невозможно - после такого-то. Тебе показали Историю, какой она - вместе с тобой - выглядит с места повыше, оттуда, где времени уже не будет. Если ради этого надо выпустить тучу скворцов над Имолой - почему нет? Скворцы улетают, а История в тебе - остается.

Я очень надеюсь, что с "Книгой скворцов" у Ромы Шмаракова все будет хорошо, ее в достодолжное время опубликуют и так далее. Окей, да, я восторженный читатель. Простите; не могу не :)
道

Мессер Мильоре дельи Аббати

К слову: в "Книге скворцов" упоминается некий Мильоре дельи Абати, который, когда гнал сотню пленных свиней из замка Гресса, остроумно заметил: «Видит Бог, бывал я и в лучшем обществе».

Я стал гуглить оного и нашел следующую историю про данного остроумца (изложено в "Новеллино"; у чувствительных лиц заранее прошу прощения):

Мессер Мильоре дельи Аббати из Флоренции поехал в Сицилию к королю Карлу молить о милости, чтобы дома его не были разрушены. А был он рыцарь превосходно воспитанный. Умел и петь отлично, и говорить по-провансальски. Молодые сицилийские рыцари устроили в его честь великое пиршество. И вот убрали со столов. Повели его отдыхать. Стали показывать ему свои палаты и драгоценности. И среди всего этого медные резные шары, где курились алоэ и амбра, для того чтобы курение, исходящее от них, наполняло комнаты благоуханием. Заметив это, мессер Мильоре спросил: "Чего ради вы это делаете?"

Один из рыцарей объяснил ему: "В этих шарах мы сжигаем амбру и алоэ, чтобы пропитать ароматом наши комнаты и наших дам".

Тогда мессер Мильоре сказал: "Синьоры, ничего хорошего в этом нет". Рыцари окружили его и стали просить объяснить сказанное. И, видя, что все они обратились в слух, он ответил: "Всякая вещь, потерявшая свое естество, гибнет".

Те спросили: "Каким же это образом?" И он ответил: "Курения алоэ и амбры губят добрый природный запах: ведь женщина ничего не стоит, если от нее не припахивает несвежей щукой".

Эти слова мессера Мильоре развеселили рыцарей необычайно.


Меня пуще рыцарей развеселил, впрочем, комментарий: ...если от нее не припахивает несвежей щукой. - Щука в то время считалась деликатесом.

Спляшем, Пегги, спляшем.
やれやれ

Беда не приходит одна

Латышскому оказалось мало наделить окончания прилагательных функциями неопределенного и определенного артикля и поглумиться над глаголами. Там вдобавок еще и три вида деепричастий. Зачем порядочному языку столько деепричастий? Да еще и согласуемых с существительным по родам и числам (деепричастие на -dams). "А почерк обвиняемого? - Нет! И это еще более подозрительно! - Видать, он что-то дурное задумал..." (с)