June 14th, 2015

キョン

Бродский как козел

Прочел "Бродского среди нас" Эллендеи Проффер Тисли, супруги Карла Проффера, соосновательницы издатства "Ардис" и т.д.

Я, в общем, всегда был за то, чтобы знать героев в лицо. Дело не в том, что Искусство важнее Жизни или наоборот, - сама постановка вопроса порочна: разделять нечего. Искусство не существует вне контекста, это по определению знаки, обретающие смысл в связке с другими знаками. Жизнь поэта - контекст его стихов. Стихи можно понять тем полнее, чем больше ты знаешь о человеке.

После этой книги я начинаю понимать, как именно в основное русло Бродского вписываются все эти "ты тоже был женат на бляди", и "с вами, козлами, воспитанными в исламе", и "На независимость Украины". Для этого мне пришлось несколько переменить представления о самом русле. Но что уж тут.

Если коротко, Иосиф Александрович мог быть ужасным козлом. Причем автор книги, наоборот, страшно любит Бродского - но она умна и потому дает объективную картину. И картина эта малоприглядна. За что ни хватись - Бродский козел. Окей, ненависть ко всему советскому и автоматом оправдание всего антикоммунистического, включая генералов-убийц в Аргентине, можно списать на то, что политические взгляды у поэтов - обычно слабое место. (Это бред, естественно.) Ну или там "Бродский и женщины" - ладно, бабник, многие таковы, всю жизнь был влюблен в одну женщину, можно пожалеть, не мыслил себя без измен, "как я могла ему отказать - он так этого хотел", в эту игру всегда играют двое, окей, предположим.

Меня добила история с Аксеновым. Добила вот вконец. Значит, после суда над "нашим рыжим" Аксенов как-то пытался Бродскому помочь, в том числе напечататься. Они приятельствовали, возможно даже, что на Аксенова не распространялась злость Бродского на всех "советских", включая Вознесенского, Ахмадулину и Евтушенко (что не мешало ему обращаться к Евтушенко за помощью - но ладно, ладно). В 1980 году Аксенова, как известно, лишили советского гражданства. Он с женой в США, перспектив ноль, эмигрантская бедность. "Ардис" готовит издание "Ожога" на русском, Аксенова убеждают начать преподавательскую карьеру, но. Нужно издавать Аксенова на английском.

Дальше цитата:

В это время Иосиф был в Нью-Йорке, и однажды кто-то в издательстве "Фаррар, Страус энд Жиру" попросил его прочесть рукопись аксеновского романа и дать отзыв. Через несколько дней Иосиф позвонил Карлу (Профферу) и похвастался, что сделал для них доброе дело. (Я работала в кабинете Карла и слышала его часть диалога.)

- Я сказал им, что роман говно, - с гордостью сообщил Иосиф.


Блядь. Это что вообще такое? Проффер, разумеется, отчитал Бродского ("прекрасно помня, скольким второсортным авторам Иосиф писал отзывы для обложки и помогал издаться"), тот стал оправдываться ("Не такой уж близкий друг, книга плохая и т.д."). Проффер, разумеется, сказал, как надо было поступить. Не врать, нет. Отказаться надо было - потому что это твой друг.

Впрочем, я знаю слово: предательство.

В итоге, пишет Эллендея, Карл Проффер позвонил Аксенову, который уже что-то такое слышал, но не хотел верить, а Василий Павлович пошел к Иосифу Александровичу и сказал: "Сиди на своем троне, украшай свои стихи отсылками к античности, но нас оставь в покое. Ты не обязан нас любить, но не вреди нам, не притворяйся нашим другом".

Ну и - там еще много такого. Как Бродский поставил крест на Набокове, которому закономерно не понравились "Горчаков и Горбунов", как Бродский самоуверенно себя переводил, хотя ему правили долго чуть ли не грамматику (паршивый английский у него был то есть), каким он бывал мстительным, как он не мог уняться даже на вечеринке, которая для умиравшего от рака Проффера была де-факто предсмертной, и так далее, и так далее. И, да, ему все всё простили - наверное. Аксенов в том числе. Но блинский же блин.

Сложный был человек. Широкий. Я бы сузил.
道

Лорд Интервью

Позвольте представиться: Лорд Интервью, владыка Бесед-за-Чаем.
Когда я задаю вопрос, мне всегда отвечают -
так ли, иначе ли, сразу ли, через эн в десятой степени лет,
но не бывало еще случая, чтоб не дошел ответ.

Мой замок снаружи - магриттово летающее шато.
Перед входом стоит скульптура: сферический конь в пальто,
олицетворение внезапности бытия,
дающего одновременный сеанс игры всем нашим мелким «я».

Я беседую с каждым, кто входит, влетает, вползает в эти ворота,
словно бы жду кого-то. Но я не жду. Это моя работа -
быть зеркалом, отражающим чье-то внутреннее кино.
Того, кого здесь принято ждать, я дождался давным-давно.

И вот они прибывают - властелины всех измерений и сфер,
разноязыкие, многоликие, всевозможных истинных вер,
мы садимся в уютные кресла, нам подают знаменитый чай -
и я начинаю спрашивать - исподволь, помалу, невзначай, -

и одни выкладывают все как есть, начистоту,
и другие всю дорогу держат жабу сомненья во рту,
и третьи оглядываются на тех, кто вечно стоит за спиной,
но говорят они все, конечно же, не со мной.

А после, когда очередной корабль отчаливает, и я
провожаю взглядом его паруса до сияющего бытия
где-то там, вдали, куда мне, подозреваю, заказан путь,
потому что суть не перегнуть, не перечеркнуть,

мне становится одиноко. И тогда, допив полуполный стакан,
я иду сочинять свой джаз, творить рококо, рисовать канкан,
надеясь, что это и есть мое интервью.
Сферический конь ржет. Небеса молчат. I love you.