Angels Don't Speak Chinese (angels_chinese) wrote,
Angels Don't Speak Chinese
angels_chinese

Categories:

Здесь могут водиться призраки

[Эссе о двух романах Харуки Мураками, "Послемрак" и "К югу от границы, на запад от солнца", опубликованное в 2005 году вот в этой книге:



Большое и подробное :]


Здесь могут водиться призраки


Так как есть две земли, и у них никогда
Не бывает общих границ,
И узнавший путь
Кому-то обязан молчать.
Так что в лучших книгах всегда нет имен,
А в лучших картинах – лиц,
Чтобы сельские леди и джентльмены
Продолжали свой утренний чай.


1


Читая Харуки Мураками, неизменно подвергаешься двоякому искушению – и тут же попадаешь в расставленные хитроумным японцем ловушки.

Очень хочется вообще не толковать книгу – никак. Взять ее штурмом, в лоб, на одних только эмоциях, благо читается текст легко, заумных слов в нем почти нет, рассуждения героев иногда философичны, но в целом доходчивы, скрытых цитат при поверхностном осмотре не наблюдается. В интеллектуальные игры с читателем Мураками тоже вроде бы не игрец.

Не-а, не получается; осилив две трети книги, понимаешь, что твой метод где-то дал сбой. То все было неестественно мирно, как в кино, когда ждет западня, и ты уже начал подозревать, что где-то что-то упустил, что-то очень важное; то вдруг – бум! – и ты вообще перестаешь понимать, что случилось. Даже вознегодовать не получается, потому что тебя вроде никто и не обманывал. Ты сам решил, что история линейна, так? И не надо теперь жаловаться.

Хорошо; не мытьем, так катаньем. Если текст – это шифр (рассуждаешь ты), значит, к нему должен иметься и ключ. Значит, его можно разъять на составные части, проанализировать, разложить по полочкам, устроить тексту легкую конспирологическую вивисекцию вроде той, что Дэн Браун устроил европейской истории: тайный знак, секретный код, убийца – дворецкий. На крайний случай – дешифровать Мураками так, как дешифруют Набокова: по аллюзиям, коннотациям, перекрестным ссылкам и бог знает чему еще.

И опять тебя ждет провал. То есть, конечно, кое-каких результатов разведкой в глубоком тылу противника добиться можно. Почти любой сложный иероглиф поддается разложению на отдельные черты, только вот (если провести аналогию с искусством каллиграфии) всегда следует помнить, что техническая правильность и гармония написания черт – еще не каллиграфия, поскольку каллиграфия – это та пустота, которую организуют черты иероглифа. Принципиально важным становится здесь вопрос о прочувствовании и понимании принципов организации пустоты, о сбалансированности написанного и ненаписанного, о специально оставляемых пробелах (аналогичное явление можно встретить в джазовой музыке – так называемая «звучащая пауза»), об искажениях, намеренно вводимых в структуру иероглифа.

Иначе говоря, анализ-синтез и прочая классификация к Мураками почти неприменимы: реальность утекает меж пальцев, словно песок в часах, и время — не на нашей стороне. Иероглиф есть все-таки нечто цельное, что не мешает ему входить в состав не менее цельного текста, а тексту – быть частью цельного писателя Харуки Мураками и стать частью цельного читателя. Примерно как город из «Послемрака», напоминающий сверху огромный живой организм. Или даже несколько организмов, сплетенных в единое тело. Кровь без устали циркулирует по бесчисленным сосудам, и тело постоянно меняет клетки. Но это – с высоты птичьего полета. Спустишься пониже – увидишь людей. Взлетишь повыше – поймешь, как понял герой «К югу от границы, на запад от солнца»: «И все-таки там что-то есть. Когда-нибудь я попаду туда и все увижу».

Вроде как кэрролловская Алиса наблюдает в глубине сад удивительной красоты. Только сказка эта больше похожа на фильм ужасов, потому что Страна Чудес – она по определению без тормозов. И чем ближе ты подойдешь к райскому саду, тем пустыннее он окажется. Ровно как в гавайском предании, которое Такахаси от нечего делать рассказывает Мари, когда они полуночничают в ресторанчике «Денниз». К каждому из братьев явился во сне Господь и сказал: «Пройдете по берегу еще немного — увидите три больших круглых камня. Пусть выберет каждый из вас по камню и покатит его куда захочет. Где остановится — там и будет его место для жизни. Чем выше закатишь свой камень — тем больший мир откроется перед тобой. Но где остановиться на этом пути — решаешь только ты сам».

Первые два брата, разумеется, вскоре остановились и обустроились с комфортом. А старший был, как водится, дурак из тех, которым и целого мира мало. На вершине он остановился и оторвал руки от камня. И увидел мир — такой огромный, каким его не видел еще никто. Здесь ему суждено было жить. Голые камни без единой травинки и облака, до которых не долетали птицы. Вместо воды ему достались только лед да туман, вместо пищи — мох меж камнями. Но старший брат ни о чем не жалел. Ведь главное у него теперь было – свобода смотреть на мир...

Чем глубже погрузишься в текст – в себя, – тем больше всего увидишь. Только будь готов к тому, что в Стране Чудес Мураками все будет не так, как ты ждешь. Вместо привычного пространства с его четырьмя (или, с точки зрения японцев, пятью, включая Центр) сторонами света – неизведанные места к югу от границы и на запад от солнца. Вместо привычного времени – afterdark, послемрак. И главное: здесь могут водиться призраки.

— Дальше рассказывать? Если неинтересно — не буду.

— Если недолго.

— Да нет, совсем не долго. Очень простая история...


2


«К югу от границы...» кажется и вправду очень простой историей. Короткой и вроде бы ясной. Жил да был Хадзимэ, единственный ребенок в самой обычной семье. Примечательного в его биографии вроде бы только и есть, что дата рождения. Я родился... в первую неделю первого месяца первого года второй половины двадцатого века. За что и был назван «хадзимэ» – «начало».

Один из романов Владимира Набокова начинается с поиска главного героя, коего автор обретает в рядовом человеке, носящем ничем не примечательную фамилию Персон (то есть как раз «человек»). Но это – Набоков, любивший поиграть перед читателем авторскими мускулами. Мураками, напротив, скрыт в раковинах своих книг, и только если приложить эти раковины к уху, можно услышать далекое пение – и кто мы такие, чтобы говорить, что это мираж? А вот с главным героем у сэнсэя все наоборот: пусть он и заурядный, зато моментально определяет всю систему координат. Хадзимэ – тот самый Центр, точка в начале начал.

В двенадцать лет Хадзимэ влюбился в хромую девочку по имени Симамото, которая тоже была единственным ребенком. Скоро мы поняли, что у нас много общего: оба любили читать, слушать музыку и нам обоим нравились кошки. Мы не умели раскрывать душу людям. Они вместе слушали пластинки, особенно любили Ната Кинга Коула. Подпевали, не зная английского, его песне «Вообрази»: пуритэн ню'а хапи бэн ню'а бру. Когда тебе грустно, притворись, что ты счастлив, просто вообрази себя счастливым – и все. А еще Хадзимэ нравилась песня Коула «К югу от границы». Песня была о Мексике, но тогда я этого еще не знал, и в звуке этих слов – «к югу от границы...» – мне лишь слышалось что-то необычайно привлекательное. Интересно, что же там, к югу от границы? – подумал я, открыл глаза и увидел, что Симамото все еще водит пальцами по юбке. Где-то внутри меня блуждала едва ощутимая сладкая боль.

Но – нет, этой любви не дано было осуществиться. После шестого класса Симамото переезжает, Хадзимэ несколько раз ее навещает – и все, the end of the affair. Скорее всего, я совершил ошибку. (Впрочем, об этом можно только гадать. В конце концов, я не обязан копаться во всех закоулках своей пмяти, вспомная о прошлом, и решать, что в нем правильно, а что нет.) Скобки закрыты, оправдание сказано. И – дальше: надо было держаться за нее. Я нуждался в ней, а она во мне. Но я был чересчур застенчив и легко раним.

Потом Хадзимэ встретил Идзуми. У Идзуми были брат с сестрой. И немецкая овчарка Карл – не кошка. Я, конечно, тоже был рад... Но был ли я на седьмом небе от счастья? Вряд ли. Я напоминал башню, лишенную фундамента. Чем дольше вглядывался в даль с ее верхушки, тем сильнее меня раскачивало.

Идзуми он впервые захотел как женщину, но – обстоятельства, возраст, волнение; ничего у них не вышло, а потом оказалось, что с двоюродной сестрой Идзуми переспать куда проще. Разумеется, все открылось – и на этом вроде бы закончилось. Идзуми распахнула душу мне навстречу, но я оказался не в состоянии ответить ей тем же. Оставил закрытой калитку в свое сердце, хотя эта девчонка, конечно же, мне нравилась. Не оттого ли, что там, в сердце, уже жила другая? Как владелец ресторана держит на столике в самом тихом уголке своего заведения табличку с надписью «Заказан», так и я надолго оставил в сердце место для Симамото. Пускай и думал, что больше никогда ее не увижу.

Ошибался. Или не ошибался? Время шло, Хадзимэ закончил университет, поступил в самую обычную фирму, встретил Юкико, женился, занял у тестя денег и открыл собственный бар, стал отцом двух девочек, открыл еще один бар, купил большую квартиру, машину... И загнал призраков прошлого в темный угол сознания. Только однажды ему показалось, что он видит Симамото, только история вышла странная: имени женщины Хадзимэ так и не узнал, зато некий человек дал ему конверт с деньгами – чтобы герой не ввязывался куда не надо. Пришла открытка о смерти той самой двоюродной сестры Идзуми, одноклассник рассказал, что саму Идзуми боятся дети, настолько она изменилась.

Почему изменилась?

Как мы делаем больно
Тем, кому дарим небо,
И за сладкие речи
Нам придется стыдиться...


Хадзимэ, конечно, переживает за Идзуми, которой (думает он) испортил жизнь, но... Но сделать-то уже ничего нельзя. Мне кажется, в жизни что-то можно переделать, а что-то нельзя. Вот время. Его не вернешь. Прошло и все, обратного пути не будет... Время идет и застывает. Как цемент в ведре. И тогда назад уже не вернешься. Цемент, из которого ты сделан, уже застыл, поэтому ты можешь быть только таким, какой ты сейчас, а не другим.

Так?

Так, наверное, – неуверенно отозвался я
.

3


Грустить Хадзимэ некогда, ибо начинается самое интересное: в его бар приходит Симамото. Хадзимэ отвозит подругу детства к реке, где она развеивает над водой пепел умершего ребенка. На обратном пути Симамото чуть не умирает. Осознав, что любит ее больше жизни, Хадзимэ решает уйти от Юкико. После бурной ночи Симамото исчезает – без причины и без следа. Герой возвращается в семью. Случайно видит на улице Идзуми. Решает возродиться к новой жизни. The End.

Все было бы складно, но... В одном из рассказов Борхеса описывалась книга, последняя фраза которой (все полагали, что встреча двух шахматистов была случайной) меняла в ретроспективе весь сюжет. Так и у Мураками: конверт с деньгами, который Хадзимэ все эти годы хранил в ящике стола, пропал. Будто его и не было. А тут выдвинул ящик – и нет конверта. Чудеса да и только...

Бывает, цепь пограничных реальностей в каком-то месте рвется, и в тот же миг человек перестает понимать, где же реальность настоящая. Та, что на том конце оборванной цепи, или та, что на этом?


Так что тут, черт побери, происходит? Куда делась Симамото? Что стало с Идзуми? В чем смысл книги? Перечитывя книгу во второй раз, я удивляюсь тому, сколь непоследователен и двойственен финал, – плачется один из членов Интернет-сообщества имени Мураками. – Он крив и обрывается внезапно... Большинство участников той сетевой дискуссии, кстати, решило, что Симамото утопилась после ночи любви. Она же хотела убить себя вместе с Хадзимэ, еще в машине говорила, что стоит повернуть руль – и они погибнут. Но – пощадила-таки возлюбленного.

А была ли она вообще? Сам герой, кстати, не слишком уверен в адекватности своего восприятия. Границы между реальностью и миром грез всегда казалось мне размытой. Или: иногда мне кажется, что случай тот – плод моего воображения, только и всего. Что я все это придумал – от начала и до конца. Или мне приснился длинный, очень похожий на явь, сон, который смешался у меня в голове с реальностью. И даже: с детства что-нибудь выдумываю, воображаю. Рисую в голове картину и начинаю постепенно выписывать детали. Здесь подправить, тут изменить. Что-то вроде моделирования.

Итак: если конверта все-таки не было, значит, и таинственная встреча с Симамото – не реальность. А поскольку позже Симамото подтвердила Хадзимэ, что он видел именно ее, выходит, и в баре ее на самом деле не было. И ночь любви была совсем не тем, что ему представлялось. И к реке Хадзимэ ездил один. По меньшей мере – физически.

У читателя есть два выхода: либо решить, что психика Хадзимэ пошла вразнос, либо увидеть в Симамото призрака. Второе не исключает первого, зато многое объясняет.

Эти силы управляют демонами, среди которых мы различаем привидения венгерские и польские, являющиеся трупами, выходящими из могил, чтобы насытиться человеческой кровью, а также испанские, которые, вселяясь в любое тело, придают ему желаемый облик... А также японские, известные своей особенностью покидать тела живых людей незаметно для них самих и мстить обидчикам.

Вот ты пришла. Ты здесь. Или, по крайней мере, мне так кажется. Хотя, может, это и не ты, а всего-навсего твоя тень. А ты на самом деле где-нибудь в другом месте. А может, тебя уже нет. Может, ты исчезла давным-давно.

Осталось сложить еще два и два – то есть два цвета, синий и красный, и два направления, к югу от границы и на запад от солнца. На запад бредут, как мы помним, сошедшие с ума сибирские крестьяне, погнавшиеся за солнцем, которое поймать невозможно. К югу от границы лежит Мексика, пустыня и история любви из песни, которую слушали в детстве Хадзимэ и Симамото: наше завтра так и не наступило, герой бросил девушку и уехал обратно в Штаты. Красный цвет по восточной традиции ассоциируется с югом. Зеленый – с востоком, откуда солнце восходит. С западом, сумасшествием и смертью связан белый цвет. На ней было белое платье, а поверх него – темно-синий жакет.

Иногда я смотрю на тебя и думаю, что вижу далекую звезду. Она так ярко светит, но свет от нее идет десятки тысяч лет. Может статься, и звезды-то уже нет. А он все равно как настоящий. Такой реальный...


Симамото и есть – звезда. Солнце, за которым идет на запад, к сумасшествию, Хадзимэ.

Ты – бегущая вдаль, ты – бегущая вдаль.
Неужели тебе никого не жаль?
Никто не может поспеть за тобой,
За бегущей вдаль одинокой звездой...


4


А Идзуми?

– Но что там, к западу от солнца?

– Может, ничего. А может, и есть что-то. Во всяком случае – не то, что к югу от границы
.

Дмитрий Коваленин в блестящей во всех отношениях книге «Суси-нуар» пишет следующее:

Вспомни похоронную открытку, что прислала тебе Идзуми из Нагои. Якобы о смерти ее двоюродной сестры. Это ты решил, что сестры. И даже не задумался, почему соседские дети боятся заглядывать самой Идзуми в лицо. Да потому, что у нее нет лица. Это – отличительная особенность японских привидений.

Очень хочется согласиться с мэтром, но – нельзя. В открытке называлось имя женщины, а спутать Идзуми Охара с кем-то еще Хадзимэ вряд ли мог. И еще – женщина умерла в тридцать шесть лет, а открытку Хадзимэ получил вскоре после рождения первой дочери, когда ему стукнуло тридцать два или тридцать три года. С Идзуми они были ровесники, но вот ее двоюродная сестра действительно была старше: эту девушку я повстречал в последнем классе, в семнадцать лет. Ей было двадцать. Сходится.

Примем за данность, что Идзуми все-таки жива, тем более что два призрака на одну книгу – это чересчур. Если Симамото присутствует в жизни Хадзимэ на каком-то тонком плане, то Идзуми как раз вещественна. Именно так – от слова «вещь»: ее лицо ничего не выражало. Вообще ничего. Нет, неверно. Точнее будет сказать так: на ее лице не было ни малейших признаков того, что мы называем выражением.

Ибо после Хадзимэ осталась пустыня. А конец у всех один – все умирают и остается одна оболочка... Таков порядок. Все живут по-разному, по-разному и умирают. Но это не имеет значения. После нас остается лишь пустыня. Пустыня и больше ничего.

К западу от солнца – душа без тела.

К югу от границы – тело без души.

Два полюса мира, а в самом Центре его – Хадзимэ, начало начал. Только все еще сложнее, потому что никто не отменял закон воздаяния, и если ты обрек девушку на смерть в пустыне, однажды оставят в пустыне тебя самого. Оставит то самое солнце, за которым ты гнался. Когда Симамото была в красном, она символизировала оставленную любовь; в тот раз Хадзимэ просто дали денег, чтобы он перестал бередить прошлое. Облачившись в синее, призрак Симамото превратился в уводящую за собой звезду. И после ночи любви, детали которой зеркально повторяют давнюю сцену между Хадзимэ и Идзуми, герой должен был лишиться души, превратиться в оболочку. Не зря Хадзимэ не покидало ощущение витавшего над нею призрака смерти.

Но – не лишился. И разгадку следует искать, скорее всего, в сцене у реки. Если он спас от смерти призрак Симамото, означает ли это, что на самом деле она в этот момент умерла? Доподлинно сказать нельзя, но все указывает именно на это; а главное – в тот момент Хадзимэ впервые не струсил и (как бы банально это ни звучало) не убежал от ответственности.

Впрочем, очень может быть, что на деле не было никаких призраков, Симамото и Идзуми о Хадзимэ давно позабыли, живут себе где-нибудь на Окинаве и счастливы, а все, что случилось с Хадзимэ, – не более чем бред взбудораженной совести. И правда, взрослая Симамото – скорее зеркало для героя. Это у меня в глазах написано? Про тайну? – Ничего у тебя не написано. Это у меня написано, а у тебя в глазах только отражается. И одевается она в синее оттого, что Хадзимэ ее такой запомнил. И ребенок у нее один, потому что когда-то она говорила именно про единственного ребенка. И с Натом Кингом Коулом вышла ошибка – не он пел «К югу от границы», а Синатра, память Хадзимэ подвела...

Мураками никогда не скажет, реальны его призраки или мнимы. Да и что значит – «мнимы»? Это разве важно?

– Очень просто. Все материальное имеет конец. А вот некоторые мысли и чувства остаются с нами навсегда.

– А тебе не кажется, Хадзимэ, что от этих мыслей – что остаются – иногда не знаешь, куда деваться?

...Воспоминания – единственное, на что я способен
.

Только это все-таки еще не конец.

5


Есть писатели-паразиты, питающиеся маниями читателей, и писатели-врачи, пытающиеся эти мании лечить. Мураками – писатель-призрак. Откликнувшийся на его зов читатель идет вслепую в странных местах, потому что – темно, и немного страшно, и еще все видят отраженья в стекле и слышат неестественный стук. Причем отражения живут собственной жизнью. Время на часах – Послемрак. Загадочное слово: «after dark» значит «после наступления темноты», но это если писать раздельно. А если вместе – что это? Абсолютная тьма? Или, наоборот, то, что наступает после этой тьмы?

Хотя «Послемрак» кажется вещью предельно несложной, вопросов по его прочтении остается достаточно. Что происходит с Эри Асаи? Какую книгу читает Мари? Почему Мари и Сиракава живут по ту сторону зеркал? Мураками готов «помочь» читателю. Но все-таки, думаем мы. Кто такой Человек Без Лица? Что именно он сделал с Эри Асаи? И куда исчез?

Если автор и сам начинает задавать вопросы, ясно, что ответа на них не жди. И немудрено: для сэнсэя Мураками любые элементы текста, от фантастических допущений вроде зазеркальных созданий до метафор и сюжетных раскладов, – всего-то элементы декорации. А декорация – она декорация и есть: картон, папье-маше, звезды из золотой бумаги. Читатель всегда знает, что есть только он, Мураками и книга с буквами внутри, а герои выдуманы. И хорошо. И не будем притворяться. Нет никакой разницы в реакции сознания на сколь угодно безумную модель реальности и на саму реальность.

Тем более – столь четкую, словно перед нами и не повесть даже, а самый настоящий сценарий с подробной раскадровкой. Камера приближается, камера удаляется. Почему мы видим именно Эри Асаи? Почему не кого-то другого? Этого мы не знаем.

«Послемрак» – симфония обыденного ужаса, деталями похожая на «К югу от границы...»: Такахаси – тоже единственный ребенок, и девушек-героинь тоже две, одна больше привлекает его физически (точнее, у Такахаси к ней ментальная жажда), другая – духовно. Призрак – или демон – тоже имеется. Лицо его скрыто полупрозрачной маской. Эластичная пленка пригнана к коже так плотно, что и маской не назовешь. Но какой бы тонкой она ни была, лица под ней угадать невозможно. Опять же, чисто японская фишка: у привидения вместо лица может оказаться полупрозрачный шар с одним глазом на подбородке, а то и без глаза вовсе. Человек Без Лица явно указывает на маньяка Сиракаву – по крайней мере, Сиракава сидит за рабочим столом и вертит в пальцах простой карандаш. Тот же карандаш, что Эри Асаи нашла в комнате, где недавно проснулась. Только Эри – не оболочка, как Идзуми, она не мертва, она просто спит.

В остальном все куда менее мистично: обычные бандиты, обыденная жестокость, обыкновенная доброта, вроде бы ни к чему не обязывающие разговоры. Разные люди. Одни куда-то идут, другие никуда особо не торопятся. У одних есть цель, у других цели нет. Одни умоляют время задержаться подольше — другие подталкивают его в спину, лишь бы оно бежало еще быстрей. И вряд ли случайно город похож на огромный автомат, и не прекращается ни на секунду его низкочастотный гул. Тоскливый, монотонный гул от предчувствия чего-то непостижимого. (Кроме «Альфавиля», «Метрополиса» и «1984» Мураками явно намекает на «Матрицу», комната в рабухо, в которой Сиракава избивает китаянку, носит номер 404, а в «Матрице» ключевыми были гостиничные номера 101 и 303.)

Техника повсюду: Мари терпеть не может мобильников, а вот Сиракава, наоборот, трудится в огромном зале за компьютером, решает любые задачи спокойной логикой и бесстрастным анализом. Мари механически отпивает кофе, у Эри безупречно работают механизмы поддержания жизни, китайский мотоциклист действует медленно, точно робот. Может, они так пристально всматриваются в зеркальные отражения, чтобы найти свои души?

6


Передо мной лежали только безымянное пространство и время, соединявшие ночь и рассвет. Тени исчезают в полночь, когда распахиваются нездешние двери, когда уходят последние электрички, в этих местах наступает очень странное время. Совсем не то, что ты называешь ночью... После полуночи время идет иначе. И с этим ничего не поделаешь. Смотрит Небо, смотрит Ад... Смотрит Цифра-Автомат.

Ночь становится в эн раз глубже, ритм – четче, алгоритмы – явственней. Древняя мистика и новые технологии действительно сливаются воедино. Сияние будущего для древнего мрака – не более чем маска, эффектный камуфляж. На деле же он – все тот же исполинский осьминог, который обитает глубоко на дне моря. Много тысяч лет он все ползет куда-то в темной морской пучине, перебирая щупальцами... Иногда он принимает форму Государства, иногда форму Закона. А иногда — форму чего-то совершенно ужасного и непотребного. И никто на свете не может его убить. Слишком оно всесильно, и слишком глубоко живет. И где у него сердце, никому не известно.

Совсем другие авторы в ином пространстве-времени написали очень похоже:

И если кто-нибудь даже
Захочет, чтоб было иначе,
Опустит слабые руки,
Не зная, где сердце спрута
И есть ли у спрута сердце...


Спрут; замятинский Интеграл, которому суждено проинтегрировать бесконечное уравнение Вселенной; Матрица, живущая циклами и перезагрузками. Ужас и отчаяние. Потому что убежать от него невозможно. Оно даже не различает, что ты — это ты, а я — это я.

Мураками не любит Филипа Дика, но они все-таки замечательно похожи. Будда, видя зло, царящее в мире, пришел к выводу, что нет и не было никогда бога-творца – если бы таковой был, все было бы совсем иначе, и уж, во всяком случае, не было бы столько зла и страданий. Я же пришел к выводу, что бог в мире есть, но это злой бог. Спрут – безликая Система, воплощение абсолютного Закона (если угодно – кармического; Мураками все-таки вырос в буддистской семье) вне жалости или милосердия. Система всегда карает преступников, причем карает, заметьте, за дело. Но... С чего бы я так изводился из-за того, что какого-то подонка к смерти приговорили? Да в этой душонке уже и спасать-то нечего! Ничего общего между нами просто быть не может. Отчего же у меня внутри все переворачивается?

А все на деле очень просто: механический закон воздаяния механически же вопроизводит насилие. И если ты всегда отвечаешь ударом на удар, насилию из мира никуда не деться, его сумма всегда будет одинакова. А уж если ты отвечаешь двумя... Поводы – найдутся. У одного что-то не срослось в душе. Второй устает на работе. У третьего - несчастная любовь. Каждый видит кошмары. Мир неустанно несется вперед. Причины без остановки рождают следствия, которые оборачиваются очередными причинами. Эта логика не прерывается ни на секунду. По крайней мере, пока.

Апокалипсис постоянен, говорит Мураками. Мы все время ощущаем присутствие в нашей жизни неопределенного страха. Убегать некуда.

Но можно еще обнять сестру, с которой почти не разговариваешь. Назначить свидание незнакомой девушке. Не испугаться, когда тебе угрожают. Продержаться до следующего восхода солнца. Еще немного. Еще чуть-чуть.

Все, что нам остается, — это жить себе помаленьку. Немножко сегодня, немножко завтра — и так далее...

7


– И что же? – спрашивает Мари. – Какая у этой истории мораль?

Когда Мураками дочитан, тебя ждет третье искушение – сказать: а морали нет никакой.

Финал «К югу от границы...» вроде бы открыт. Дмитрий Коваленин в «Суси-нуар» предлагает считать, что за героем приходит призрак, и он, видимо, умирает: легка десница твоего командора. Но Мураками не был бы Мураками, если бы позволил пробраться в свой текст убийственно однозначной концовке. Один из наиболее ценимых им писателей, Стивен Кинг, когда-то предпочитал заканчивать свои вещи так:

Хочу предупредить, чтобы вы не ожидали какого-нибудь аккуратного финала. Здесь не будет фраз типа «и они выбрались из тумана в яркий солнечный новый день» или «когда мы проснулись, прибыли наконец солдаты Национальной Гвардии». Или даже классического «все это случилось во сне».

Я полагаю, это можно назвать, как, хмурясь, говорил мой отец, «финалом в духе Альфреда Хичкока». Под таким определением он подразумевал двусмысленные финалы, позволяющие читателю или зрителю самому решить, как все закончилось. Отец всегда презирал такие истории, называя их «дешевыми трюками»
.

Именно так. И пусть каждый сам решит, Симамото пришла в ночи к Хадзимэ – или это была Юкико; проснется Эри Асаи – или останется в тюрьме под присмотром безликого тюремщика. На каждого, кто пляшет русалочьи пляски, есть тот, кто идет по воде. Всякая ситуация может развиться как в одном направлении, так и в другом. Вопрос в том, от кого это зависит. Но мы уже все поняли, нет?

Теперь моя очередь внушать мечты другим, будить чьи-то фантазии. Мы ничего не можем обещать. Но я все еще тебя люблю. Вот и все. Пуритэн ню'а хапи бэн ню'а бру – итизн бэри ха'тоду.

Иисус в пустыне и Кафка на пляже кажутся бесконечно одинокими. Однако дело совсем не в одиночестве.

Как сказал один мальчик, случайно бывший при этом: отныне все мы будем не те.

Николай Караев

В тексте использованы цитаты из песен Роджера Уотерса, групп «Аквариум» и «Наутилус Помпилиус», книг «Суси-нуар» Дмитрия Коваленина, «Алиса в Стране Чудес» Льюиса Кэрролла, «Введение в китайскую иероглифику» Александра Сторожука, «Град Обреченный» и «Трудно быть богом» Аркадия и Бориса Стругацких, «Мы» Евгения Замятина, «Туман» Стивена Кинга, энциклопедии «Япония от А до Я», фильма «Рукопись, найденная в Сарагосе», а также интервью Филипа Дика Чарльзу Плэтту.
Subscribe

  • Занимательное дронтоведение

    Я небогат, и мне не стыдно, Одет кондово, без затей, Меня старательно не видно В эпоху голых королей. Я копошусь в своем болоте, Его возделываю, но…

  • Ок, манифест

    Раз бумер с зумером спознались теплохладно. И что ж? в их детище сплелися две идеи! Потомок бумера желал пороть нещадно, А отпрыск зумера - порол…

  • W.B.Y. & Е.П.Б.

    Он ей говорит: «Ах, мадам Елена, Коль ваши махатмы правы, Ничто на земле не тленно, Ни львы, ни орлы, ни тельцы, ни люди; Зачем вырываться тогда из…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments