道

Апрель в Париже

[Апрельское. Забыл запостить.]

Мой друг любил обедать в "Пти Камбодже"
до ноября пятнадцатого года.
Мой друг на остановке в Баязыте
стоял за двадцать три часа до взрыва.
Мой друг смотрел на пламя Нотр-Дама
и говорил: "Спасибо, добрый Боже".

Он говорил: "Спасибо за десницу,
которой Ты от гибели увел их,
за чудо, совершенное Тобою,
за храм, сгоревший без единой жертвы".

Он говорил: "Прости не сознающих,
Что Ты везде, в любом уме и сердце,
Что церковь - не витраж, не шпиль, не стены,
Что мир спасен не красотой - любовью".

Он говорил: "Спасибо, что напомнил,
что Ты не в избавлении, а в смерти,
в венце, кресте, копье, любой Голгофе;
жизнь неизбежна только после смерти".

Он говорил, и я смотрел на пламя
и вспоминал про куст и Моисея,
а друг всё повторял, молясь и плача:
"Спасибо, Боже мой, что взял собором".
道

Тайная история

Победители сочиняют хроники эдак,
проигравшие - так.
Мальчики-девочки в красных кедах
играют на пляже в петанк.

Младшие боги обсуждают "Игру престолов",
Пелевина, Фрая и Донну Тартт,
курят траву и думают по приколу:
Матрица, ёпта, колода карт.

Древние чудища ждут в ресторанах пиццу,
смотрят сквозь толщу призм:
ничто не дрогнет в тысячелетних лицах,
если завтра нацизм.

Святые, видя в кадре свои же мощи,
неловко отводят взгляд;
из ада вывести божью тварь все-таки проще,
чем из твари - ад.

Эльфийские беженцы на резиновых лодках
плывут по Прямому Пути
на Истинный Запад, где метеосводка
благоприятна, как ни крути.

Глядя на мир как на чертову криптограмму,
по свету утраченному скорбя,
бухают бодхисаттвы, истари и имамы,
скрытые до поры от самих себя.

Старшие боги ловят в соцсетях человеков,
спорят о Боге в ночной тиши,
а ты, как завещал нам великий Эко,
коли уж можешь - давай пиши.
平安

Занавес

Сборник японской неклассической драматургии,
опровергающий, что сансара - это другие:

эдоской ночью три самурая выходят из бара,
все влюблены в певичку, лучшую в Ёсивара,

сплином объятый дворник Кисаку, шепча "намбуцу",
меланхолично рисует метлой иероглиф "уцу",

Кандзи-заика хлещет сакэ под древней картиной,
что-то мычит из "Синкокинсю" про голос любимой,

призрак отца на кладбище воет в хакама убогом,
входит Усидзо в обнимку с вяленым осьминогом,

в Осакском замке в тенетах теней и пролетах лестниц
всё раздвоилось - самоубийство, бурбон и месяц,

нет никого, тишина, и только две пары гэта
жмутся друг к другу в блеклых лучах закатного света.
道

Пробитое дно

Хорошо иметь пробитое дно,
Под которым темно, так что всё равно,
И не берут ни печаль, ни страх,
Ни волчья морда в ночных кустах.

Хорошо иметь сомнительный тыл,
когда простыл, не осталось сил,
когда засада, ты на мосту,
и падать разве что в пустоту.

Хорошо, когда не страна - тюрьма,
когда все вокруг сбежали с ума,
тычут пальцем, бросаются в крик,
слепые глаза, змеиный язык.

Хорошо, когда враги у ворот,
когда ты трижды отрекся от,
когда и мысли нет о своей
безгрешности в океане теней.

Ты назавтра будешь уже не ты,
мотылек, несущий твои черты,
стряхнувший с крыльев, как страшный сон,
лики смерти со всех сторон.
アグリッピン

Тинтин на том свете

в посмертие Тинтин отправился один
по рыбам Стикса и по звездам асфоделя
вставал в пол-неба бледный блинский блин
с билбордом близблудящего борделя
и Цербер делал кусь, а Вейдер делал хрясь
и расставалось человечество смеясь

Тинтин спешил вперед, не отвлекаясь на
нудение теней в подземном кьяроскуро
от станции "Труба" до станции "Стена"
он ехал на горбу кочующего гуру
разносчика наук о сладости вины
чья морда вечно просит кирпича Стены

от скучных злых болот у замка Франца К.
отбившись насилу похабною частушкой
Тинтин сыграл с чужим безумьем в дурака
уж горы близятся, и няня машет кружкой
у космонавта на крылах по двадцать же
и ими машет он Создателю Эрже

пожалуй, что бы ни, а также как бы ни
откуда б он ни шел и что б его ни ждало
Тинтин не станет тенью и ни в чьей тени
не будет прятаться уныло и устало
поскольку мир велик, и мелочиться грех
и кто здесь плавает всегда быстрее всех?

а как-нибудь потом, наприключавшись в
очередной стране без карты и с приветом
нечаянно мелькнув в космическом ТВ
кармическим ТТ (не путать с пистолетом)
вернется он туда, где средь мирских химер
ждет верный вечный белый фокстерьер
平安

Невидимка

Буддизм в Японии. Сугроб на мостовой. Разбрелся по трое и глушит грусть конвой. Из чащи слышится все чаще чей-то вой - такой щемящий. Тьма не дается, извивается угрем. Не ржать над пропастью! Стоять под фонарем! Бог из машины аж искрит за алтарем, играет в ящик.

Червь тишины упорно лезет из могил. Мертв рок-н-ролл, но жив пинкфлойдов армадил. Вертинский с Анненским в мерцании светил молчат, как рыбы. Цитаты прут из неокрепшего ума, который сам себе тюремщик и тюрьма, волк и ягненок, демимонд и полутьма. Спасибо, ибо.

В потемках этой недосказочной тиши, носящей с гордостью название души, цветет и пахнет персональное Виши, оплот согласных. Сей дирижабль, навеки вмерзший в мертвый лед, забыл и думать про какой-то там полет, не шелохнется и уже не бомбанет. Короче, ясно.

Какие Брейгели, такое полотно. Вот царь-надежа бьет тринадцатое дно. Вот в цирке клоуном работает Оно, и ржут трибуны. Февраль чернилами рыдает от тоски, его сомнамбулы внезапны и резки. Корабль пустыни погружается в пески. Пылятся дюны.

В укромных заводях старинного холста, на глади перенаселенного листа, где только "я" никак не менее полста - мудрят, психуют, - есть невидимка. Будто ангел, впавший в транс, он наблюдает повсеместный декаданс, и пишет мелом на тюрьме "Ici l'on danse" - и сам танцует.
道

Эстонский/Русский /// Eesti/Vene

mu isamaa on igavesti muukeelne
ja kõikjal muumeelne
mu kultuur pole hubane maja
vaid saavutamatu tähti täis taevas
mu lähedased on nii kaugel
et mõnega kohtume üks kord elus

mu isamaa on keelesegatud
lemmikraamatuid mõistatan sõnahaaval
muutuvaisse nägudesse vaadates
näen midagi enamat kui tüütu igav mina
elan hingede peegellabürindis
ise peegel olles

mu isamaa räägib kõiki keeli
ma ütlen et parem kirikus karneval
kui kasarmus konsensus
ei tohi mu jumalal habemest kinni võtta
ta kaob alati silmist
ja käib alati kõrval

///

мое отечество навеки иноязычно
и повсюду инородно*
моя культура не уютный домик
а недостижимое звездное небо
мои близкие так далеко
что порой мы встречаемся раз в жизни

мое отечество все языки смешало*
любимые книги разгадываю по слову
глядя в меняющиеся лица
вижу большее чем скучный докучливый я
живу в зеркальном лабиринте душ
и сам я зеркало

мое отечество говорит на всех языках
я скажу что лучше карнавал в кирхе
чем консенсус в казарме
моего бога не схватишь за бороду
он вечно исчезает из глаз
и вечно идет рядом

* в оригинале не очень переводимая игра местных слов
道

Персональный миф

Наступает момент, когда усталость берет свое,
когда откладываешь книжку, опускаешь копье,
отпускаешь поводья, замолкаешь, закрываешь глаза
и не очень-то даже внимательно смотришь за

А там, как обычно, кружится, поражая, чужая тщета,
хороводит и лихорадит, не платя по счетам ни черта,
слились в экстазе эгрегоры, зажигает огни фейсбук,
но только сквозь весь этот джингл-джаз пробивается вдруг

Так просто увидеть знаки дороги, когда прожектор в упор,
когда вспоминаешь прерванный сотни лет назад разговор,
стучишься, понимаешь - незаперто, и внутри уже ждут,
на всех портретах ожили лица, гремит канонада, и тут

Ты шагаешь по ленте Мёбиуса, но знаешь, что карты врут,
что владыки любых территорий и не вспомнят про твой маршрут,
и в книге, которая вечно с тобой, полно старинных имен,
и впереди стоит человек, смутно знакомый, и он

Наступает момент, когда ты опять обо всем позабыл,
сидишь в полутемной комнате, остыл, уныл и бескрыл,
по радио снова классика, на войне, как всегда, ничья,
но на самой большой твоей глубине кипит работа, и я
道

Январь

Уж на ночь книгу не открыть.
Посеял пыл, утратил прыть.
Во тьме долины сгинул путь.
Одно желание - вздремнуть.

Рембо, Ли Бо, Басё, Кукай,
Простите: сонный попугай
Все растерял в ночи слова.
Пуста, как космос, голова.

Спит попугай. Ему тепло,
И снится будто сквозь стекло,
Как лист увядший спит в тиши,
Заныкавшись в лесу души.
道

L'Inverno

1.

Плюс три, а стало быть, l'inverno,
в отличие от плюс двенадцать,
что здесь обозначают лето.
В столь неназойливом инферно
бредут впотьмах мои сюжеты
и катят стансы между станций.

2.

Горшочек варит. Хороводы
кружат во мне, творя соблазны,
а в соцсети тепло и вонько,
ее мутны и манки воды:
давай, попробуй, раздраконь-ка
ты гад морских и прочих разных.

3.

История сошла с катушек:
стал грустен, уподобясь йогу,
Иван-дурак с семью громами,
в Bashô поэты жрут лягушек,
и бой с подземными сомами
ведет во сне усталый сёгун.

4.

Раз в гости к скомканной душонке
явилась эра водевилей
и солберецких шаушпилей;
засим постой пока в сторонке,
будь ты хоть Тэсс из Баскервилей,
а хоть собака д'Эрбервиллей.

5.

Когда святого Христофора
спросили как-то о собаке:
имеет ли природу Будды? -
он, уклонясь от разговора,
скакнул с огромной амплитудой
и вмиг исчез в болотном мраке.