キョン

Ок, манифест

Раз бумер с зумером спознались теплохладно.
И что ж? в их детище сплелися две идеи!
Потомок бумера желал пороть нещадно,
А отпрыск зумера - порол лишь ахинею
兎

W.B.Y. & Е.П.Б.

Он ей говорит: «Ах, мадам Елена,
Коль ваши махатмы правы,
Ничто на земле не тленно,
Ни львы, ни орлы, ни тельцы, ни люди;
Зачем вырываться тогда из плена,
Стремиться к Христу иль Будде,
Когда в этом ветре шумят дубравы?»

Она говорит ему: «Милый Вилли,
Ты помнишь арены Рима?
Меня ведь тогда убили,
А ты пощажен был толпой крикливой,
Лишен языка, увезен в Севилью
В елей превращать оливы;
Я рядом была каждый час – незримо».

Он ей говорит: «Был я книгой ветхой,
Заглавною буквой, тенью,
Заснеженной старой веткой,
Соринкой, травинкой, горой Бен-Балбен,
Планетой, Заветом, железной клеткой,
Богами во тьме оставлен,
В кругу превращений я стал теченьем».

Она отвечает: «Закон фохата
Раскроет предвестьем рая
Матрешку матриархата,
Великая Матерь отмоет Раму
От пыли иллюзий и сажи злата,
Введет в поднебесье Храма;
Тебе заварить цейлонского чаю?»

Он ей говорит: «Мчатся кони сидов
На стыке огня и смерти
Быстрее иных болидов
По райским садам и стальным гееннам,
По Гипербореям и Атлантидам;
Я – дух, и не стать мне бренным;
Я – холст на приснившемся мне мольберте».

Она говорит: «За окошком ливень,
А кстати, у нас тут радость:
Полковник... забыла имя...
Узнал в себе ламу из древней Лхасы;
Полковники кажутся все святыми –
Бодрятся, не любят мяса,
А впрочем, ну что им еще осталось?»

Он тихо кивает: «Крылаты грезы,
И космос лежит, безмерен,
Здесь лотосы, там березы;
Я – Божий глагол, что не терпит прозы;
В зрачках моих пламя, хоть ночь беззвездна;
Распята, бессмертна роза;
Умолкнет певец; воссияет Эрин».

Они говорят. Чай разлит по чашкам.
Дождь кончился. За окошком
Порхает господня пташка.
До жизни до вечной – совсем немножко.
Под самым окошком – растут ромашки,
И млечную путь-дорожку
Лакает из плошки господня кошка.
道

День сурка

В уютной ресторации
Мозги и жопы нации,
Адепты меньших зол,
Ведут с азартным ржанием
Игру на раздевание:
Ум, совесть, честь, камзол.

Вокруг чума и паника,
Тут бьются два титаника
Во тьме нейтральных вод;
Вот левые, вот правые,
И кто соплей кровавою
Кого перешибет?

С Луны очами сытыми
За битыми элитами,
Чтоб даром не пропасть,
Следит слегка панически
В прицел телескопический
Больная жестью власть.

Ползет в ночи химерою
Мильон оттенков серого
По золоту души;
Его любовей ласковых
Бежит народ опасливо,
В родную щель спешит.

Пока оттенки множатся,
Мозаика не сложится,
Не сложится, пока
Иллюзия не съежится,
Пока не превозможется
Твой личный день сурка.
道

День святого Мики

Слышишь радостные крики
с перекрытой мостовой?
Это день святого Мики,
праздник, что всегда с тобой.

Сядь к окну, смотри на город,
весь в веселье и огнях:
никаких по сути споров,
счастлив ты и счастлив я.

Видишь, как народ ликует,
как народ и горд, и рад,
как в обнимку маршируют
бумер, хипстер и солдат?

Видишь, как людей встречают,
мирно в транспорт их ведут
сладким чаем угощают
и печеньки раздают?

Ну а если ируканский
к нам проникнет подлый враг,
мы дадим ему гигантский
пендель, чтоб летел в овраг.

Справедливейшей державы
он не выдержит удар.
Прав - народ. Враги - неправы.
Спит спокойно Арканар.

Крепче нет объятий братских.
Остальное всё труха.
Кстати: выброси Стругацких
ты подальше от греха.
やれやれ

1030

Поддавшись древнему варяжскому азарту,
князь Ярослав воюет то, что станет Тарту,
назло холодному не по эпохе марту
в тмутараканскую одетый фофудью.

По новгородской моде с косами, небрита,
из курдюков вино посасывает свита.
Несет Омовжа льды и воды деловито.
Князь льет сердито в нее струю.

В умильно варварских бойницах городища,
чеша кишащие площицей бородища,
таращит черные недобрые глазища
гостей принять не расположенная чудь.

Отряд колышется, напоминая спрута,
до столкновения миров одна минута,
и гамаюн в преддверье аллеса-капута
поет так люто, вздымая грудь:

лесные прелести языческих мистерий
ничуть не лучше византийскости империй,
то и другое матерьял не для феерий,
а для кровавой, как у балтов, колбасы;

свобода вечно режет равенство и братство,
жаль, что история обречена топтаться
на лобном месте трупом пахнущего плаца,
где ржут паяцы и рыщут псы.
道

Блюз четырех

Песня моя не в лад,
у нее дурацкий зачин.
Песня моя невпопад,
это скажет любой раввин.
Но только вот что я вижу в этой сияющей мгле
сквозь все филиалы вечной черной тюрьмы на земле:

четверо входят в Сад,
а выйдет только один.

Первым в гору Синай
шел вечный талмид хахам,
ученейший бен-Аззай
с ключами к любым замкам,
всю свою жизнь он бегал с грехом наперегонки
и не грезил о звездах, ибо звезды так далеки,

но так ослепил его рай,
что он вознесся к отцам.

Вторым в пламенеющий куст
вошел таннай бен-Зома,
знающий наизусть
сложнейшие в мире тома,
не было тайн, которые бен-Зома не уразумел,
механика бытия покорно ложилась в его прицел,

но рай оказался так прост,
что свел танная с ума.

Третий, Ахер, Иной,
знал и добро, и зло,
он ограждал стеной
всё, что жило и цвело,
истинный воин света, обращающий время вспять,
ради победы добра готовый даже в раю карать,

и вот он перед Шхиной
стоит с мечом наголо.

А следом, сорвав лопух,
дивясь: "Что за дикий сон", -
неграмотный гой-пастух,
еще не узнавший Закон,
всё принимающий как есть в этой сияющей мгле,
Акива бен-Иосиф шел по раю как по земле,

спокоен был его дух,
спокойно он вышел вон.

Песня моя не в лад,
мысли мои вразнобой.
Песня моя невпопад,
что ни слово, то сбой.
Пусть я всё придумал про четырех мудрецов в Саду,
но, как писал рабби Акива, стоить иметь в виду:

все пути ведут в Сад,
и выбор всегда за тобой.
道

День ни к черту

День винта. День мента. Несвятая простота.
Новые припарки нашим мертвым.
День бинта. День хэнта. Я смотрю на гладь листа.
День ни к черту.

Мчится Стах. Рог в зубах. На картинке боль и прах.
Черные и белые дубинки.
К бесу страх. Красный крах. В пластилиновых глазах
ни слезинки.

День креста. День рейхста. Гаснет тихо высота
над неправым, правым, асинхронным.
Гарь моста. Хлад куста. Назови всех лиц с холста
поименно.

Ну и что. Ни про что. Штази, стразы, шапито.
Что ни сутки, то дурдом в окопе.
В решето. Сам-то кто. Бледный конь в полупальто
в перископе.

День винта. День мента. Автозаки дышат в такт
музыки, сто лет как отзвучавшей.
Ночь тиха. Ночь свята. Кто-то ждет внутри листа
в белой чаще.
道

На выход ежегодника Департамента внешней разведки Эстонии

[Стал копировать стихи в файлик и обнаружил, что не всё тут было вроде как.]

Мы к концу Африканско-Арктической,
Выражаяся дипломатически,
Показали китайцам,
Что эстонские яйца
Обладают закалкой нордической.

Мы и сами, признаться, не поняли,
Как с боями дошли до Японии.
Командир ты наш Вамбола,
Всех порвем за преамбулу
Конституции милой Эстонии!

Сверхдержавы сошлись на Памире и
Заключили свое перемирие.
Обвели вокруг пальца
Тиблы нас и китайцы,
Обменяв Харьюмаа на Сирию.

Хорошо нам жилося в Японии:
Гейши, аниме, будды, павлонии...
Уж война позади,
Только сердце в груди
Не желает забыть об Эстонии.

На Второй Африканско-Арктической,
Наплевав на звездец политический,
Мы с базукой, что дали нам,
Взяли пригород Таллинна
И буддизм насадили стоически.
やれやれ

Фантаст наносит ответный удар

(Посвящается подкасту Гали Юзефович и Анастасии Завозовой о том, как фантастические упыри проникают из людской в литературу и ее портят.)

На грязном стульчике в прихожей,
Метафизически блохаст,
Сидел с обычной постной рожей
В мейнстрим не пущенный фантаст.

А за закрытыми дверями
Резвились с ночи до утра
Писателя с писателями -
И обмывали "Букера".

Туда фантасту хода нету,
Он плачет, сирый, день-деньской
И сочиняет про планету
С ядреной силой колдовской,

Про галактические фланцы,
Эльфиек с грудью номер семь,
Разумные протуберанцы
И попаданцев с АКМ.

А за дверями праздник жизни
И реки, полные вина!..
Фантаст рыдает с укоризной:
Где ты, со шлюхами Луна?..

И вместо чтоб, неся потери,
Сбежать от реалистов вон,
Фантаст приоткрывает двери -
И что же, что же видит он?

Он видит, как старик Пелевин,
Фантастов догола раздев,
Из их обносков, злободневен,
Шьет платьица для юных дев!

И как Шамиль Идиатуллин,
Татарский нанеся удар,
Стреляет фэнтезийной пулей
И попадает в гонорар!

И видит в гриппе он Петровых,
И ивановский пищеблок,
И прикарманенное слово,
И скоммунизженный лубок!

Тогда фантаст берет базуку,
Сшибает двери, как ван Дамм,
И бьет мейнстримовскую суку,
Крича: "Пощады вам не дам!"

На что-то там он жмет сердито,
И из ствола летят мечты:
Инопланетные бандиты
И гномы дивной красоты,

Космороссийские имперьи
Врага шугают без конца,
И всё кружит в дыму и перьях,
Летает и взрывается,

И звездолеты, и драконы
Задорно фланцами звенят,
Сурово атакуют клоны,
Творится полная херня.

И стиля в этом никакого,
Сюжета тоже с гулькин хер,
И ничего-то здесь не ново,
И Фродо мертв, а Гэндальф сер.

Не вышло звездных войн - ну что же,
Что нас никто не признаёт?..
...Сидит фантаст опять в прихожей
И чинит ржавый звездолет.
道

So This Song Will End

когда нам бог устанет отвечать
и ускользнет на огненной волне
когда сломается последняя печать
на адресованном тебе и мне письме
когда все музыки на свете отзвучат
и только флойды в наступившей тишине
финальным воплем освятят умолкший чат

увидимся на темной стороне

когда последний космонавт у врат зари
проложит курс на черную дыру
когда на улицах погаснут фонари
и духи октября сойдутся в круг
когда ферзи уйдут в глухой ретрит
и пешки поведут свою игру
когда в зените ангел догорит

мы станем равными
и враг
и друг

когда исчезнут слезы под дождем
и будет вечный ужас пережит
когда в страну чудес закроется проем
и навсегда исчезнут миражи
когда мы наши песни допоем
пока летим над пропастью во ржи
когда из мрака космонавт шепнет прием

поставь за нас свечу в конце души