Category: еда

道

Wien

В городе – плохоньком каламбуре
осень тепла, как Таллинн в июне,
осень спокойна, как сердце бури,
как die Revolution накануне:
Энгельсу – плац, буржуа – кофейня,
чаячьи пошлости – Гёте с Гейне.

Я здесь чужой, аки Стинг в Нью-Йорке,
я побираюсь по Google-картам,
бодро скачу по австрийским горкам
без сожаленья и без азарта,
без пониманья, как эта местность
встарь будоражила всю окрестность.

То ли и правда – Stadt ohne Seele,
дух растерявший по войнам-спорам,
то ли пустой изнутри на деле,
маскировавший дыру декором,
звучностью оперы, тьмой приставок,
гордым достатком имперских лавок.

Я здесь – чужой, без тебя, и это
мне не на пользу средь белых бюстов,
я за границу скольжу сюжета,
брежу морзянкой (Алексу! Юстас!),
на небосвод кошусь суеверно
в поисках (бедный мой Цвейг) Gestern'а.

Ноль. Nimmermehr. Ни за что вовеки.
Прошлое должно хранить в музее,
чтоб не сподобились человеки
вновь, не моргнув, доложить в Ванзее,
меры, мол, приняты, и в рекордный
срок восстановлен природный орднунг.

Есть только миг, кофе, вурст, сегодня.
Если под нож, так уж без изъяна:
мир и вчерашний, и прошлогодний,
Альбрехты, Карлы, Максимильяны,
Фридрихи, Францы с губой не дурой,
высокомерьем и хохкультурой.

Только портреты, скелеты, сметы –
вся скорлупа омертвевшей эры.
Я за границу скольжу сюжета,
не без труда не теряя веры.
Все, что империи было мило,
в камне застыло, а в плоти сгнило.

Все, что в истории было, сплыло.
В прежних термитниках – новый житель.
Шарик воздушный нашел на вилы.
Здравствуй, Париж, и Мадрид, и Питер,
мир подмененных цивилизаций,
коим плевать, быть или казаться.

Я здесь – чужой, без тебя, скучаю,
перемещаюсь по Моцарт-граду;
схаваю хумусу, выпью чаю,
в книжном пройдусь по родному аду,
чудом храня тусклый свет былого
от наступившего никакого.
道

Сквозь призму чая

Два иноземца - каждый в своем селенье -
встречаются в городе, дождь которого нескончаем,
и говорят преимущественно о тленном
за чаем, пивом, кофе и снова чаем.

Но если ты вечно в какой-то не той стране
и не знаешь, что делать со всеми своими "не",
поскольку делать особенно-то и нечего,
остается только возлюбить человечество.

Пир иноземцев длится несколько дней.
В городе дождь размывает последние фонари.
Вокруг всё темней, а между двумя - светлей,
и шарманка с сурком исчезают на раз-два-три.

Но если все, что ты можешь, - смеяться вне,
цитируя Бродского при луне и в огне,
раскачивать рифмами это чугунное мироздание,
остается, ты не поверишь мне, понимание.

Пришла пора разъезжаться по дальним углам
по своим делам, оставив мелочь на чай,
разломив напоследок сросшийся мир пополам,
осветив им, словно звездой, персональный рай.

Но если ты вновь окажешься на глубине
в какой-то не той стране при луне в огне,
и снова шарманка свою лабуду заиграет -
ты будешь смотреть на сурка сквозь призму чая.
道

Плохие новости, Экселенц

Плохие новости, Экселенц: Сверхчеловек отменяется.
Забудьте уже о мокрецах, люденах и третьей импульсной.
Теории Бромберга в этом мире фактами не подтверждаются.
Никто не придет нам на смену - смешная, смешная истина.

А наш идеал, как всегда, невысок:
Хлеб, и вино, и желудочный сок,
Дружба, любовь и работа.
Как говорится, хоть что-то.

Скверные новости, Экселенц: никто не разбудит спящего.
Докуда улитка ни ползи, со склона сбежать немыслимо.
В этом лесу поворот любой ведет к одному настоящему,
Хотя и от нас оно, кажется, свободно и независимо,

И вряд ли нам пороху хватит на то,
Чтоб разом взорвать их шато-шапито,
Тем паче, что вся эта каша -
Такая же их, как и наша.

Прекрасные новости, Экселенц: откладывать дальше нечего.
Пора выбираться самим из поднадоевшего муравейника.
Не меч, но мечту о мире потеряло в пути человечество;
До Полдня вряд ли дотянем - нам дожить бы до понедельника.

Мы сами в ответе за тех, кто внутри
Концлагеря с адресом Солнце-3,
Где в сердце у каждого выжжено:
"Пусть никто не уйдет обиженный".
山羊

Воркинг муд

На ползучке открывал бутылку "Д-ра Пеппера". Две газеты вхлам, еще одна наполовину вхлам, минут пять под хохот присутствующих оттирал стол. Коллеги, слава богу, не пострадали. Совершенно обычная история. Помню, например, завтракали мы в Италии в каком-то придорожном кафе с видом на гору, напоминающую профиль Муссолини, я встал из-за столика и задел его коленками. Завтрак был капут. Кого и чем я ни обливал в своей жизни. Почти всегда удачно в плане материальных ценностей, часто под хохот присутствующих. Beware, короче говоря.
道

Наш Лукьяненко



А вот эстонский фантаст Индрек Харгла запрещает переводить себя на русский и вообще.

Катастрофа, которая случилась с малазийским самолетом, потрясла весь мир и еще больше разозлила враждующие стороны. Так, эстонский писатель Индрек Харгла больше не покупает в магазинах молоко с русской маркировкой.

«Мои книги не появятся на русском языке, потому что я считаю, что эстонцы не должны сотрудничать с Россией, и не надо там ничего покупать. Я бойкотирую те эстонские продукты, которые делают маркировки на русском языке и рекламируют себя на русском языке. Я не буду покупать консервы Salvest. Я не буду покупать молоко, где по-русски написано «молоко», пишет Elu24.

Двуязычие – это не что иное, как продолжение брежневской колонизации. Когда русских сюда вагонами завозили, им понастроили всякие Ласнамяэ и Ыйсмяэ, и там все должно было быть на двух языках.

Те русские, которые решили остаться в Эстонии, должны общаться на эстонском уметь обходиться эстонским
(отредактировано - перевод был неверный). То, что эстонцы маркируют продукты на русском, стыдно.

Эстонские дети массово учат в школе русский – зачем? Не надо сотрудничать с Россией, ни в политическом, ни в культурном плане!»


Что я могу сказать. Раньше Индрек таким не был. И, видимо, я войду в историю как единственный его переводчик на русский - эн лет назад я перевел его рассказ "Сестры" для сборника Леши Калугина "Новые марсианские хроники". Потом что-то с Индреком случилось, может, Бронзовая ночь его травмировала, может, еще что, но он сделался вот таким вот. Он был на "Эстконе" на этих выходных, и я подошел к нему и спросил насчет переводов на русский. Индрек сказал, глядя сквозь меня, что про "Сестер" не помнит ничего (ну дык - на эстонском они в этом году были в номинации; совсем не помнит, ага) и вообще не считает возможным публиковаться на русском, потому что не хочет поддерживать российскую экономику. Как кто-то сказал: "Индрек - это Лукьяненко наоборот".

Был еще эпизод, когда я пришел глядеть на свинью на вертеле, а Индрек сидел рядом за столом и говорил с еще одним фэном насчет того, есть ли "эстонские русские писатели". Индрек отрицал саму возможность такого дела и произнес сакральную фразу "Eesti on eestlaste maa", "Эстония - земля эстонцев". (Да, естественно, я говорил с ним по-эстонски. Я уважаю других людей, знаете ли. Но, как видим, у националистов это не взаимно.)

Видимо, теперь Индреку стыдно за публикацию "Сестер" на русском. Так получилось, что я его искусил и теперь буду вечным олицетворением его позора. Легендой больше, что.

При всем том Индрек Харгла - очень популярный писатель, пусть главным образом и благодаря нефантастической серии средневековых детективов про таллиннского аптекаря Мельхиора. Я когда-то хотел перевести его роман "Паломничество в Новый свет" - это альтернативка с участием Агриппы Неттесгеймского и Монтесумы (II? не помню). Теперь уже как-то и не хочу.

(Да, и, может, это лишнее, но мало ли: Харгла, как я понимаю, скорее исключение. Пусть и громкое. Как, в общем-то, и Лукьяненко.)
やれやれ

Гррм, - сказал Лавр Федотович

У меня завтра, значит, разгрузочный, мать его так, день.

ВНИМАНИЕ, ВОПРОС.

Я знаю, тут нас таких немало. Кто как жрет литр кефира? Лучше сразу выпить - или по глотку, по глотку?..
道

("С добрым утром!" - подумал Румата.)



"Значит, все как всегда, все по местам", - как пел БГ.

А я вчера сладчайше отрубился сразу после полуночи под зверскую канонаду и проспал одиннадцать часов кряду. Теперь вот гулять пойду. На улице небывалая тишина. Впереди - день имени Лоуренса Оливье. Лично приготовлю с любимой сырной колбасой и прочими кулинарными изысками этого странного мира.