Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

道

Песня для овернцев

на энергии отрицания рвался прочь из киносценария
проломил небеса планетария, а за ними сплошная тьма
и как памятник бодхисаттве, что увяз по сердце в сансаре
возвышается над святой землей переполненная тюрьма

жил среди волков, пас и ел овец, выбирал из черного белое
променял Иисуса-плотника на Христа с пистолетом "кольт"
и давай палить в онемелое омертвелое ороговелое
ведь над нами царь, и за нами бог, и под нами тысяча вольт

и пока за окном дождь
барабанит по тишине
если можно, я тебя обниму
потому что тюрьма в огне
и выбора нет - ну что ж
тебе теперь идти на войну

остролистая, белозубая, каждый день поющая ангелам
погналась за счастьем всем даром, угодила под черный каток
и с тех пор глядит на картину, на которой зима нагрянула
и поет, и молчит, и молится, чтоб по нам пропустили ток

прошлых жизней не выбирала, в звездных войнах дышала гарью
шла по улицам русских провинций, а вокруг полыхал твой Рим
но когда его вели на крест, величая скотиной и тварью
ты всего лишь ему улыбнулась - и навеки осталась с ним

и пока за окном дождь
и меч за твоим плечом
если можно, я тебя обниму
потому что Рим обречен
и выбора нет - ну что ж
тебе теперь идти на войну

если верить их некрологам, жизнь накажет за связь с Богом
из тюрьмы нет входов и выходов, вечный Рим не сгорит дотла
так что зря мы до драки спорили о божественном и убогом
лбом таранили вход в нирвану, разбивались о зеркала

и пока за окном дождь
пока мы помним о том
как танцевали на руинах, смеясь
война и война кругом
и выбора нет - ну что ж
зато мы еще выходим на связь
道

«Не прощаюсь»: Фандорин должен умереть

«Не прощаюсь»: Фандорин должен умереть

Самая последняя, шестнадцатая книга Бориса Акунина об Эрасте Фандорине – исторический детектив, который, считает журналист Николай Караев, переходит в детектив м....

Posted by Nikolai Karayev on 18 мар 2018, 19:32

from Facebook
道

Дневник читатля: Север Гансовский (1)

Поскольку я страшно малоначитанный, решил открыть для себя разные тексты, которые прошли мимо, и буду оставлять какие-то заметки (скорее для себя). Начал с фантаста Севера Гансовского. Читаю подряд что скачал ("День гнева" впереди).

Пьеса "Млечный путь". Прекрасный образец советской фантастики в ее лучшем изводе - героическое прошлое, светлое настоящее (1974 год), еще более светлое будущее. Старику, прожившему вроде бы ординарную жизнь - революция, гражданская, Великая Отечественная в тылу на заводе, погибшие дети, всю жизнь рабочим, - звонят из будущего, в котором построен коммунизм. Расспрашивают, рассказывают, потом соединяют с кем-то из прошлого - это оказывается он же сам, но образца 1916 или 1917 года.

Из наступившего будущего читать это все странно, конечно, и полезно тоже. В конце концов, мало ли что там за поворотом. И все бы ничего, и писатель в Гансовском вытягивает то, что могло бы при ином раскладе стать довольно тупой агиткой, но финал совершенно чудовищен: люди будущего ("из Будугощи", слышится старику) не спросясь осчастливливают героя, меняя всю его жизнь. То есть память у него остается вроде прежняя, а жизнь вся новая - дети живы этц. И получается, что это вроде как хорошо.

Вряд ли Гансовский держал фигу в кармане, конечно, однако получилась именно она. Если это будущее так бесчеловечно, что отнимает у старика его жизнь - всю, без остатка, - значит, страшен коммунизм-то. Но по-любому это адски чудовищный финал.

"Черный камень". Вот это интересно. С одного бока, род НФ, который ныне никто не производит - такой сатирическо-морализаторской. Допущение: хамы и себялюбцы на самом деле есть инопланетяне с "планеты-кукушки", подменяющие настоящих людей. По сути, это "вы звери, господа", только вывернутое наизнанку. И, опять же, писатель в Гансовском вытягивает то, что могло бы быть кошмарнейшей пародией на литературу, до приемлемого уровня - балансируя между вот этой советской НФ-сатирой и метафорой, или как это у вас там называется.

С другого бока - там есть прекрасная мысль, которая звучит даже как-то по-стругацки: "[С]о стороны писателей-фантастов и ученых ошибочно сводить внеземной разум только к четырем обязательным категориям: выше нашего, ниже, враждебный или дружественный. Он, увы, может оказаться просто хамским разумом!" Ведь, действительно, может - и надо признать, что об этом мало кто писал (потому что мало кто писал в такой системе координат вообще).

"Шесть гениев". Это повесть, и если смотреть тупо на сюжет, это достаточно рядовая повесть: гениальный математик и физик, житель ФРГ, изобретает практический способ создать абсолютно черную область пространства, "пятно". Героя пасут, как можно понять, две спецслужбы, своя, они же бывшие нацики при власти, и американская, а он в итоге решает уйти куда-то в направлении соцлагеря.

Но! "Шесть гениев" на самом деле - это нечто совсем другое. (И читать надо именно "Шесть гениев", потому что позднейшая переработка этой повести, "Башня", почти всего "совсем другого" лишена - и превращена в ту самую линейную сов-НФ.)

Во-первых, герой. Я не удивлюсь, если это первый (повесть издана в 1965-м) в советской даже не НФ, а литературе герой, который воевал за нацистов. Не эсэсовец, конечно, а простой солдат. Лично убивший, кажется, только одного человека - другого немецкого солдата, который занялся мародерством в итальянской церкви. Антифашист до мозга костей, который ненавидит гитлеризм в принципе. И все-таки.

Причем Гансовский (сам фронтовик, видимо, именно поэтому неплохо понимавший, что солдаты есть солдаты с любой стороны) проводит своего героя по всей войне, с 1939 года и Франции и дальше - Киев, Италия, самые разные дислокации. И воссоздан этот путь так тщательно, и настолько чуждо это описание обычному расчеловечиванию "нацистов" без разбора, что не верится, что это СССР и 1965 год.

Во-вторых, герой умеет в своем воображении попадать в иные страны и эпохи (в "Башне" эпизод с Францией вымаран).

В-третьих, посреди повести внезапно обнаруживаешь, что читаешь не НФ, а трактат о старинной европейской живописи, о соотношении эстетики и этики: Валантен, Пуссен, даже сонет Агостино Каррачи про художников, приведенный на двух языках - итальянском и русском.

И вот что удивительно: все это вместе, хотя и совершенно вроде бы не имеющее отношение к сюжету, создает 3D такой мощи, что дыхание перехватывает. А "Башня", выхолощенный вариант 1981 года, - это просто советская НФ. Бывает и так.
道

Баллард всегда живой

"The High-Rise" - великолепное кино, и неясно только, за что его называют science fiction: это аллегория, такая же, как "Глориана" Муркока, причем не только аллегория капиталистического общества вообще (низы, верхи, революционная ситуация по Ленину, скотство человеческой натуры в принципе, кризис, классовая война), но и частная аллегория Великобритании первой половины 1970-х - что, я полагаю, было очевидно всякому в то время, а сегодня как-то забылось. Например, отключения электричества, с которых все начинается, - это толстая аллюзия на знаменитые electricity blackouts в январе-марте 1974 года, когда ввиду кризиса Великобритания была переведена на трехдневную рабочую неделю (а в это время в СССР никто и не подозревал о том, что есть "кризис": наглядное свидетельство того, что по временам социализм все-таки полезнее капитализма). Фильм аллегоричен от и до, включая финал - мы слышим отрывок из речи Тэтчер про ужасы государственного капитализма и видим откровенно метафорические мыльные пузыри (с них начинался "Уолл-стрит 2" Оливера Стоуна).

И мне, конечно, хотелось бы думать, что вода камень точит и фильмы вроде этого убедят хоть кого-то в том, что свободный рынок всегда заканчивается кризисом и бойней скотов. Но увы: сорок лет прошло после публикации романа, и мы живем в худшем обществе (в Эстонии - в куда худшем), и что делать - не очень ясно.
兎

Японцы в Версале, или Нэ так всо это было, савсэм нэ так (с)

Ричард М. Уотт в своей книжке "The Kings Depart" приводит много интересных подробностей, в том числе и о работе Совета Десяти, как в 1919 году назвали высший, по сути, орган на Парижской мирной конференции - по числу участников. Их было по два от союзников (Великобритания, США, Франция, Италия) плюс два японца. Запад представляли главы государств - Ллойд Джордж, Орландо, Клемансо, Вильсон, - и их помощники, министры иностранных дел.

Уотт пишет, что язык проблемой не был: в основном совещались на английском, родном для четырех членов Совета, плюс - Клемансо великолепно владел английским, одно время жил в США и даже преподавал там, а глава итальянского МИДа барон Соннино вообще сходил за выпускника Оксфорда, потому что по матери был шотландец. Википедия пишет, что не шотландец, а валлиец, и это уже интереснее - Ллойд Джордж, как известно, происходил из деревни Llanystumdwy.

И только японцы, пишет нам Уотт, не очень-то могли участвовать в заседаниях, явно не владея толком ни английским, ни французским, так что всякий раз, когда один из японцев заговаривал о чем-то, Клемансо эпатировал всех вокруг, громким раздраженным шепотом обращаясь к ассистенту: "Что говорит этот коротышка?" (цитата из книжки некоего Томаса Бэйли).

И это, конечно, все очень блаародно, пока мы не узнаём, что главным японцем на Совете Десяти был маркиз (на тот момент, позднее он станет князем) Киммоти Сайондзи. И что вообще-то будущий маркиз учился в 1870-х в городе Париже, где водил знакомство с Листом, Гонкурами и, барабанная дробь, самим Клемансо (который всю жизнь неровно дышал к Азии; в прошлом году во Франции вышла книжка на эту тему, надо не забыть ее тово; и еще есть книжка Джонатана Клементса про Сайондзи в Версале, кстати).

И, понятно, Клемансо, у которого с чувством юмора было все в порядке, вполне мог отпускать такие вот шуточки в отношении японца, которого знал уже почти полвека. Но для стороннего наблюдателя все это выглядело по-другому. Мораль простая: нет текста без контекста и т.п.
やれやれ

Честертон палится

Очень огорчился давеча, почитав в общественном транспорте случайно купленный (за два с половиной евро) почти прижизненный сборник Честертона (он и правда "почти": второе издание 1936 года, а первое вышло 11 июня 1936-го, за три дня до смерти автора).

Начал с эссе "About Loving Germans". Честертон, как водится, парадоксален: "Отчего те, кто просит нас восхищаться другими народами, всегда хочет, чтобы мы восхищались тем, что в них наиболее отвратительно?" Вот немцы, например. Нас просят восхититься их индустриальностью, но кто же любит за индустриальность? Иное дело - способность к мифотворчеству: внезапно все немцы легко поверили в то, что они не проигрывали войну. Первую мировую то бишь. Писалось это явно после 1933 года.

И вот умный Честертон, и что этот миф опасен - признаёт, и что миф и пропаганда есть разные вещи, пишет, но вдруг:

The other part of the New Myth is that the complete surrender of all the German armies was somehow or other brought about by the Jews. I have never underrated the real problem of the international position of the Jews; but I should say that this was just about the sort of thing that the Jews alone could not possibly do. Judas could betray the Redeemer of the world; but he could hardly bribe Caesar to surrender the Empire of the world to the Parthians.

Antisemitism, as indeed any phobia, is always very annoying, скажу я. Ну бляха-муха, добавлю я. И будучи одной ногой в могиле, и глядючи одним глазом на формирование нацизма во всей его красе, наш парадоксальный католик не преминет заметить: я всегда считал, что с этими евреями что-то не то. Ну, не настолько, чтобы поразить Германию, но все-таки. "Никогда не недооценивал настоящую проблему международного положения евреев". И, понятно, это все привязывается к христианским символам тут же, к Иуде. А Спаситель, видимо, англичанин был, и вообще "папа у него - голубь".

Художественные тексты Честертона сложно не любить, но как доходит до реала - туши свет: обобщение на обобщении, национализм на грани идиотизма. Понятно, он не первый такой писатель и не последний, "о, сколько их упало в эту бездну". Но Сергея Васильевича Лукьяненко, например, не очень жалко, а Честертона все-таки жаль.