Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

道

Мэрион Бернстайн "Сон"

[Мэрион Бернстайн (1846-1906) – дочь немецкого еврея, эмигрировавшего в Лондон, и англиканской матери. Отец рано прогорел и умер, когда Мэрион было 15 лет; мать перевезла семью в Глазго. Мэрион страшно болела (непонятно, чем) и много лет провела прикованной к кровати. В Глазго она подрабатывала уроками игры на фортепиано – и сочиняла стихи, которые публиковала тут и там, издала даже ровно один сборник, "Раздумья Миррен" (Миррен как зеркало Мэрион, Mirren like Marion's mirror, сказал бы я). В эдаких условиях – жуткая честная бедность с одной стороны, обещания прогресса с другой – сложно было не стать феминисткой. Вот она и вошла в историю как викторианская шотландская феминистка, и стихи ее не так давно собрали в одну книжку и издали наконец-то. И то хорошо.]

Мне приснилось, что девятнадцатый век
Весь сошел, исчез без следа,
А на место его заступил новый день,
Лучезарный, будто звезда.

Стало Право Женщины крепче, чем сталь,
Осознал мужчина, что он
Очень долго собственной бабке внушал
Ей совсем не нужный закон.

Часто женщина здесь главнее мужчин,
Подчиняется ей Кабинет,
И в Палате Общин дам втрое больше,
А лордов попросту нет!

И леди в парламенте, как полагается
Управляя делами страны,
Постановили "поддерживать мир",
Чтоб заглохла наука войны.

Здесь муж давно перестал бить жену,
Ибо сказано женщиной: тот,
Кто поднимет руку свою на супругу,
Отправится на эшафот.

Больше нет докторов обоих полов:
Исцелять себя и других
Учат школы детей так же, как читать,
Различая прозу и стих.

Больше нет юристов, ведь школьник любой
Весь законов выучил свод;
Но есть женщины-судьи, и правда теперь –
Всякой тяжбы желанный исход.

Здесь все церкви мира однажды сошлись,
И великий собор изрек:
Заблуждений искренних хуже всегда
Фальшь в словах и в делах порок.

Тут почуяла я: здесь какой-то подвох –
Слишком эта идея странна!
Распахнулись глаза, и виденье ушло,
И не стало безумного сна.

Collapse )
道

Владимир Набоков - "Плач Человека Завтрашнего Дня"

Мои очки, признаться, неизбежность:
когда суперглаза Ей дарят нежность,
я вижу печень с легкими – зловеще
они морскими тварями трепещут
средь матовых костей. Мне в этом мире
обрыдло, я изгой (как тезка в "Лире"),
но лишь в трико переметнусь я бодро,
роскошный торс, внушительные бедра,
прядь синяя на лобике и челюсть
квадратная мне не милы, их прелесть –
ничто; и скорбен я не из-за пакта
меж царствами Фантазии и Факта,
пусть этот пакт местами и досаден –
нельзя слетать мне даже в Берхтесгаден;
на фронт не взяли – ладно; нет, иное
легло проклятье злое на героя.
Я молод, я в соку, мой пыл угарен,
и я влюблен, как всяк здоровый парень,
но – тише, сердца буйство, тише, чувство;
женитьба обратится в душегубство,
и в ночь ночей в одной погибнут яме
моя супруга, пальмы с фонарями,
отель-другой с парковочной площадкой
и бронетранспортеров с полдесятка.
Возможно, взрыв любовный пожалеет
жену – но кем она отяжелеет?
Младенец-монстр, врачу вломив с размахом,
вползет ли в город, пораженный страхом?
В два года он сломает стулья в доме –
вот пол пробит, а вот соседи в коме;
в четыре занырнет он в омут топкий;
в пять выживет внутри ревущей топки;
играя в восемь в поезда, ей-богу,
разрушит враз железную дорогу;
а в девять всех врагов отца мальчонка
освободит – и не прибьешь подонка.
Вот почему я, над землею рея –
плащ ал, лосины сини, высь желтеет, –
ловлю воров и гадов без восторга;
широкоплечий хмурый Кент исторгнет
из мусорки опять костюм привычный,
а Суперменов плащ схоронит в нычке;
когда ж Она в Центральном парке, рядом,
на бронзовый мой лик бросает взгляды:
"Ах, Кларк... ведь он чудесен?!" – я шагаю
и стать нормальным мужиком мечтаю.

Collapse )
兎

W.B.Y. & Е.П.Б.

Он ей говорит: «Ах, мадам Елена,
Коль ваши махатмы правы,
Ничто на земле не тленно,
Ни львы, ни орлы, ни тельцы, ни люди;
Зачем вырываться тогда из плена,
Стремиться к Христу иль Будде,
Когда в этом ветре шумят дубравы?»

Она говорит ему: «Милый Вилли,
Ты помнишь арены Рима?
Меня ведь тогда убили,
А ты пощажен был толпой крикливой,
Лишен языка, увезен в Севилью
В елей превращать оливы;
Я рядом была каждый час – незримо».

Он ей говорит: «Был я книгой ветхой,
Заглавною буквой, тенью,
Заснеженной старой веткой,
Соринкой, травинкой, горой Бен-Балбен,
Планетой, Заветом, железной клеткой,
Богами во тьме оставлен,
В кругу превращений я стал теченьем».

Она отвечает: «Закон фохата
Раскроет предвестьем рая
Матрешку матриархата,
Великая Матерь отмоет Раму
От пыли иллюзий и сажи злата,
Введет в поднебесье Храма;
Тебе заварить цейлонского чаю?»

Он ей говорит: «Мчатся кони сидов
На стыке огня и смерти
Быстрее иных болидов
По райским садам и стальным гееннам,
По Гипербореям и Атлантидам;
Я – дух, и не стать мне бренным;
Я – холст на приснившемся мне мольберте».

Она говорит: «За окошком ливень,
А кстати, у нас тут радость:
Полковник... забыла имя...
Узнал в себе ламу из древней Лхасы;
Полковники кажутся все святыми –
Бодрятся, не любят мяса,
А впрочем, ну что им еще осталось?»

Он тихо кивает: «Крылаты грезы,
И космос лежит, безмерен,
Здесь лотосы, там березы;
Я – Божий глагол, что не терпит прозы;
В зрачках моих пламя, хоть ночь беззвездна;
Распята, бессмертна роза;
Умолкнет певец; воссияет Эрин».

Они говорят. Чай разлит по чашкам.
Дождь кончился. За окошком
Порхает господня пташка.
До жизни до вечной – совсем немножко.
Под самым окошком – растут ромашки,
И млечную путь-дорожку
Лакает из плошки господня кошка.
道

Составляя город

пролетая мимо рая
мимо Ниццы и Шанхая
мимо блицев телебашен
чей амур и зол и страшен
мимо всенародной славы
чей амур трясет державы
мимо провода и крана
мимо всякого экрана
провожая взглядом друга
в блеске правильного круга
в лоске правильного клуба
чья аморе белозуба
мимо поля вечной брани
мимо всех честных компаний
где тебя давно забыли
мимо сказки мимо были

по шпагату босиком
мимо рая кувырком
исчезает средь миров
рай в лучах прожекторов
ждешь усталый на мосту
шепчешь звездам в пустоту
не надеясь на ответ
завтра зреет сотни лет

рай тебя забывших стай
забывая забывай
二人

Стихи, найденные в карантине

Может, все-таки всхлипом, а также чихом,
соплями, и карантином, и прочим лихом,
новой неискренностью, прикладным эгоизмом,
карканьем, стоном, хохотом, пеньем, визгом.

В бетонных пещерках под приодетым солнцем
мы будем гулять по кухне да по балконцу.
Последней рисковой модной забавой сезона
будут скорые браки собачников микрорайона.

Звезды чумной поэзии. Культ Приснодевы Греты.
Все песни из окон в тысячный раз перепеты.
Мы станем завидовать птицам и прочей твари.
Возлюбим дальнего. Заговорим о небесной каре.

Вдруг в этот час в далекой галактике рой присяжных,
цитируя кодексы, обсуждает вальяжно,
не стоит ли скопом и свидетелей, и причастных?
Может, мы так и кончимся, не начавшись.

Может, мы завтра очнемся в своей квартире,
вернемся, смахнув слезу кошмара, к рутине,
а вечером выйдем все вместе на улицы града
и спросим: "Отец, зачем это всё было надо?"
山羊

Эпитафия сильнопившему поэту

Здесь погребен запойнейший поэт.
Во дни киряний, тягостных буханий
Он был строфой онегинской согрет,
А меж ночных тоскливых возлияний
Ему светил в окошко лунный Фет,
И даже посреди загула скотского
Он чтил то Боратынского, то Бродского.

Он пил как пел. Строка его текла
Текилой, ясной водкой, сизым джином.
Он из бутылки всякого стекла
Высвобождал томящегося джинна,
И возвещал: печаль моя светла, -
И требовал подать средь мира плоского
Боратского - бродынского - бордоского.

Когда б не Блок, он мог поставить блок,
Но прозревал аи в одеколоне,
А в бормотухе видел честный грог -
И полз домой улиткою на склоне.
Когда поэт не в шутку занемог
В застой, чтоб сушняка избегнуть, братского
Переводил коллегу он бурятского.

Семь в кубе, одорекс и кармазин
Воспел он с одержимостью Хайяма.
В плену плодово-выгодных, один,
Он видел гору там, где только яма,
И, как Ли Бо, ловил в канаве блин,
Цитируя в честь бога сибаритского
Баркова, и Бальмонта, и Багрицкого.

Корабль Рембо уплыл. Погас фонарь.
Темно в аптеке. Ночь тиха. Бутылка
пуста. И безотрывен календарь.
Он мир любил так искренне, так пылко.
Прими, прохожий! Поле, элюарь!
Пусть будет сладок призрак кахетинского
С тенями Бродского и Боратынского

На островах, блаженных от амброзии,
Где есть поэзия,
Но нет коррозии.
平安

Not a Sound From the Pavement

А надо сказать, что память меня подводит,
что кони несут стремглав, не боясь поводьев,
а я всё глазею в субсветовом угаре,
дурак записной, окрест, на звездные дали.

Я был писателем писем, но в пустыне нет почтальонов.
Я был читателем блогов, но не очень воодушевленным.
Я был мечтателем, только кончился после границы штата.
В общем, говорят, что я был когда-то.

Но надо сказать, что для вселенских плясок
небесный Макото Синкай не жалеет красок,
и звезды вокруг всё ярче, и выше травы,
и свежесть ночи сильнее любой отравы.

Я говорю: если долго плыть по реке мимо тех, кто дышит,
пишет, рисует, любит, ненавидит, живет, но не слышит,
в конце концов все точки на этой картинке соединятся.
Мертвый страх не умеет бояться.

И надо сказать, что память здесь не подмога,
что знаки тебе не нужны, если есть дорога,
что в каждом мгновении бури танцует Шива
там и тогда, где и когда паршиво.

Жил-был в провинции кавалер, слушал колокола Гиона,
дружил со львами Сиона, размышлял о структуре эона,
сочинял непутевые хайку меж Ласнамяэ и Инчикором.
Будда часто смотрел на него с укором.

Ни слова здесь, где есть цветок и улыбка,
поскольку все, что важно, на свете зыбко,
и лучшие игры вселенной не знают правил,
и ангелы вечно не там, где ты их оставил.
アグリッピン

Город П-ж

господи господи господи
как я люблю этот город
со всеми его рю, авеню и бульварами
со всеми его книжными и комиксными
и брассери и буланжери и эписери
город, в котором продавец говорит мне, что
вино за 20 евро отличное, но
слишком уж дорогое
город, в котором в витрине книжного
висит объявление о безусловной поддержке
Фарибы Адельха, неправедно арестованной в Иране
город, в котором любое высказывание автоматически
превращается в политическое
потому что оно всегда политическое
город, в котором любое высказывание моментально
становится поэзией
потому что оно всегда поэзия
город, в котором политическая поэзия продается
как продаются фотографии горящего Нотр-Дама
в заведении под названием "Зебра Живет В"
но не перестает быть ни политикой, ни поэзией
и никаких тебе парадоксов
город, в котором есть улица Паскаля
улица Монжа и улица Брока
геометрия и Марсельеза
улиткой ползущие в бесконечность аррондисманы
всё как в приличном мозгу, наполненном смыслами
переполненном смыслами
но постепенно организующем эти смыслы
в пересечения улиц, храмов, истории
организующем по-всякому
иногда как генерал Лафайет
иногда как барон Осман
иногда как Жак Превер
город, в котором заговор светофоров не в силах
прорваться в тайную жизнь водителей и пешеходов
чьи менуэты всегда контекстны
чьи пасадобли искони отрицают
механистичность цивилизации светофоров
город, в котором на месте тюрьмы всегда танцуют
город, в котором Мёбиус выплескивается в граффити
город, в котором я уже к вечеру первого дня
забываю о цвете кожи и языке и тонкостях веры
город-антитеза моей богоспасаемой родине
а равно и вашей богоспасаемой родине
город, в котором выходишь вдруг на авеню Гобеленов
и вспоминаешь, ты глянь, Превера
entre les rangées d'arbres de l'avenue des Gobelins
une statue de marbre me conduit par la main
вот так и он тут шатался, жил, любил
старый козел
в обнимку с вечностью
道

Персональный миф

Наступает момент, когда усталость берет свое,
когда откладываешь книжку, опускаешь копье,
отпускаешь поводья, замолкаешь, закрываешь глаза
и не очень-то даже внимательно смотришь за

А там, как обычно, кружится, поражая, чужая тщета,
хороводит и лихорадит, не платя по счетам ни черта,
слились в экстазе эгрегоры, зажигает огни фейсбук,
но только сквозь весь этот джингл-джаз пробивается вдруг

Так просто увидеть знаки дороги, когда прожектор в упор,
когда вспоминаешь прерванный сотни лет назад разговор,
стучишься, понимаешь - незаперто, и внутри уже ждут,
на всех портретах ожили лица, гремит канонада, и тут

Ты шагаешь по ленте Мёбиуса, но знаешь, что карты врут,
что владыки любых территорий и не вспомнят про твой маршрут,
и в книге, которая вечно с тобой, полно старинных имен,
и впереди стоит человек, смутно знакомый, и он

Наступает момент, когда ты опять обо всем позабыл,
сидишь в полутемной комнате, остыл, уныл и бескрыл,
по радио снова классика, на войне, как всегда, ничья,
но на самой большой твоей глубине кипит работа, и я