Category: общество

道

Ксеноязычие

В мире, крепчающем с каждым токсичным спичем,
я поневоле делаюсь кошмарно ксеноязычен.
Мне говорят:
"Вы с нами - или хотите гореть в аду?"
Я отвечаю:
"Бамбарбия. Кергуду".

Третий закон Эйнштейна: в прицеле невидимого стрелка
каждый из нас обнаруживает в себе чужака.
Ему говорят:
"Как хорошо молиться на гимн, герб, стяг!"
А он откликается:
"Фхтагн ю, речекряк".

Складываешь жизненный пазл, уверяешься: я - такой,
и Будда тебя прикладывает иллюзорной башкой.
Тебе говорят:
"Распишись под нашим вердиктом!"
А ты им вдруг:
"Клаату барада никто".

Я враг народа. Вижу людей, а народа совсем не вижу;
люди с факелами в мозгах подходят ко мне всё ближе.
Слышу крик:
"Ты не наш - а ну отсюда пошел!"
Я остаюсь на месте и говорю:
"Хорроршоу".

В мире массового добровольного самогипноза
инакоречие - это шанс выйти из-под наркоза.
Кто-то скажет:
"Кто не с нами, тому бы надо к врачу.
Ну-с, повторяйте: мы..."
Промолчу.
道

Печальные данные: в Эстонии за чертой бедности живет более 300 тысяч человек

Печальные данные: в Эстонии за чертой бедности живет более 300 тысяч человек

24,4% жителей Эстонии или 320 тыс человек в прошлом году было за чертой бедности — об этом свидетельствуют обнародованные в понедельник данные Евростата.

Posted by Nikolai Karayev on 16 окт 2017, 12:36

from Facebook
道

Переводческое: про ориентацию на читателя, на автора и на дурака

Поскольку выходной, пробежал чуть выспавшимися глазами посты Галины Юзефович про трудности восприятия перевода Пинчона. Я не читал ни перевода, ни оригинала и воздержусь, таким образом, от суждений про. Но об одной штуке скажу.

Эта штука называется, как я узнал, "концепция адресата". Идея понятна: переводчик, переводя, ориентируется на читателя. Учитывает читателя, так сказать, чтобы обеспечить тому, э-э, удобочитаемость.

Мне как человеку, отягощенному технарским мышлением, непонятно, как такое может быть.

Гуманитарии вольны распоряжаться абстракциями, но перевод и процесс перевода всегда конкретны. Что могут означать таинственные слова "ориентироваться на читателя", кто таков этот безымянный "читатель"? Варианты следующие:

1) переводчик ориентируется на некоего "читателя", как он, переводчик, его себе представляет. То есть - в голове у переводчика имеется образ "читателя". К очень разным людям, которые прочтут перевод, этот образ может иметь любое отношение, от эквивалентности до полной противоположности, - но это всего лишь личный мысленный конструкт переводчика.

Умный честный человек всегда отдает себе отчет в том, что у него в голове конструкты, а что нет, и до какой степени. Образ "читателя" может складываться как угодно: у одних "читатель" нормально относится к длинным предложениям, у других он их терпеть не может и т.д. Ориентироваться на такого "читателя" - значит ориентироваться на собственные представления _и_ признавать их верными, адекватными реальности. Меняя текст перевода в угоду "читателю", мы фактически меняем его в угоду самим себе и своим представлениям о мире. Но сама суть перевода - воссоздание _чужого_ представления о мире, а не потакание собственному;

2) переводчик ориентируется на самого себя как на идеального читателя. Это пункт 1, только честный. Да, многие так и делают - переводят под себя, сказал бы я;

3) переводчик ориентируется на живых родственников, друзей и т.д., дает им читать перевод и спрашивает, поняли они или нет Тоже вариант, хотя на практике я такого не видел, но что я знаю. В любом случае это не "читатель" вообще, а очень малая фракция целого. Здесь конец пункта (3).

Почему так? Потому что "читатель" - это абстракция. Нельзя выравнивать реальность перевода по абстракции. По своему представлению о ней - да. Но тогда давайте так и говорить - и добавлять: сколько переводчиков, столько и "читателей".

Противостоит этому подходу концепция автора. В отличие от всегда воображаемого "читателя" автор и его текст всегда конкретны. Текст уж точно.

Ну да, есть очень широкая область интерпретаций текста - и идейных интерпретаций, и изоморфных им текстовых переводческих интерпретаций, - которая, собственно, и дает на выходе множество возможных адекватных переводов текста.

Да, эта область дополнительно расширяется за счет личных особенностей переводчика - его ума, его невежества, его самомнения, его знания иностранного языка, его начитанности в родном, его фобий, маний и т.д.

Но эта область конечна и в случае конкретного текста обозрима; личностные особенности поддаются элиминации на уровне хорошей редактуры - именно потому, что ориентация идет на оригинал; и при удачном стечении обстоятельств мы получим перевод - один из множества, - который отражает реальный (!) текст.

Главное же, при таком сознательном подходе переводчик всегда может объяснить, что и почему он сделал, без пустых ссылок на абстрактные понятия.

Область понимания "читателя", напротив, сколь бесконечна, столь и абсурдна в своей абстрактности. Когда я слышу слова "читатель не поймет", мой внутренний технарь спрашивает: вы о ком конкретно? Какой именно читатель не поймет - и почему этот частный факт должен интересовать переводчика?

На практике, конечно, когда говорят о "читателе", имеют в виду "чтобы даже дурак понял" (великая вещь политкорректность!). Это другое, то, что журналисты зовут "дуракоустойчивостью", и у этого явления есть формализуемые параметры. Однако я рискну сказать, что адресация к дураку применима только к служебным текстам (СМИ, инструкции по эксплуатации, путеводители, манифесты, реклама...) - и к авторским, если автор того хочет, если он непременно желает понравиться условному дураку, который понимает только что-то простое. К переводам она неприменима. Нельзя, когда переводишь, ориентироваться на дурака - ты не автор, чтобы принимать такие решения.

Как-то так :)
道

Баллард всегда живой

"The High-Rise" - великолепное кино, и неясно только, за что его называют science fiction: это аллегория, такая же, как "Глориана" Муркока, причем не только аллегория капиталистического общества вообще (низы, верхи, революционная ситуация по Ленину, скотство человеческой натуры в принципе, кризис, классовая война), но и частная аллегория Великобритании первой половины 1970-х - что, я полагаю, было очевидно всякому в то время, а сегодня как-то забылось. Например, отключения электричества, с которых все начинается, - это толстая аллюзия на знаменитые electricity blackouts в январе-марте 1974 года, когда ввиду кризиса Великобритания была переведена на трехдневную рабочую неделю (а в это время в СССР никто и не подозревал о том, что есть "кризис": наглядное свидетельство того, что по временам социализм все-таки полезнее капитализма). Фильм аллегоричен от и до, включая финал - мы слышим отрывок из речи Тэтчер про ужасы государственного капитализма и видим откровенно метафорические мыльные пузыри (с них начинался "Уолл-стрит 2" Оливера Стоуна).

И мне, конечно, хотелось бы думать, что вода камень точит и фильмы вроде этого убедят хоть кого-то в том, что свободный рынок всегда заканчивается кризисом и бойней скотов. Но увы: сорок лет прошло после публикации романа, и мы живем в худшем обществе (в Эстонии - в куда худшем), и что делать - не очень ясно.
道

Винта Уодзу

Оставлю это здесь: запорожский "публицист, писатель, историк-экономист" Лев Власенко ("откуда и взялась?" (с) Михаил Успенский) обличает вашего непокорного.

Лев давно ведет крестовый поход против Валеры Корнеева с его "Отаку на видео", ну и я попал под раздачу как человек, с которым Валера сделал интервью для проекта. Мы некоторое время препирались с форумчанами, я сделал ошибку в японской фразе на форуме, сказал им, что да, у меня пассивный японский, да, я переводчик без дипломов, по факту, нет, это не мешало мне переводить анимэ и книжку Синкая (и еще кучу всего), ну и так далее. Лев сказал, что нельзя писать "электричка бежит по мосту". Это про уровень.

"Читая посты таких ничтожеств как он, мне всегда хочется еще активнее изучать иностранные языки, еще больше читать про Японию, еще дальше удалятся от уровня «Аниме Гида» и его авторов. Надеюсь, после этого поста меня наглухо здесь забанят и я потрачу освободившееся время именно на это, а не на словестные перепалки с недогражданином Эстонии", - пишет нам Лев, упрекавший меня в незнании "-тся/-ться" (в книжке Синкая есть ровно одна опечатка такого рода, а всего там выявленных опечаток два десятка, что много; "книжка пестрит ошибками", писал нам Лев).

Как-то так.

Меня там забанили на день за вот эту картинку, но я по-прежнему считаю, что она отражает:



Collapse )
道

На войне

И тут у меня случилась своя контаминация - и украинская, и феминистическая, и за образом Глазастика тенью встали прекраснодушные караевы и первушины. И я поняла, почему Глазастик с такой силой выносит мне моск. Она не понимает, что нельзя так просто прийти к Кальпурни и сказать: "Мой отец должен посадить твоего внука, но мы с тобой давай будем выше всего этого и останемся друзьями". Караевы с Первушиными не понимают, что нельзя ручкаться с идеологами войны и с пострадавшими от этой войны одновременно.

Мне даже интересно стало, с кем из идеологов войны я ручкался после, да и до начала войны. Я помню совсем другое: мне резко не нравились идеологи насилия с обеих сторон. Оля до сих пор играет в эти игры, прося определиться, "с какой вы стороны забора", и, понятно, с нашей стороны забора - только жертвы, и нас-то и надо отождествлять с чернокожими в книгах Харпер Ли. А с той стороны - враги, и их надо давить. Как вот сама Оля писала: "Как показала Одесса, колорады не умеют летать. Выпрыгивая из окон, они почему-то разбиваются. Так что передавим всех на земле". Пафос такой пафос. Священная ненависть разрешает.

В Одессе, в Луганске и Донецке погибающих людей нельзя отождествлять с чернокожими. Это привилегия украинцев. И так, блинский блин, это работает по обе стороны гребаного забора. Людей мы перестаем видеть. Забор мешает.

Я понимаю, что на войне здравый смысл и христианство перестают быть; сужение сознания есть сужение сознания. Я понимаю, что война требует четкого "ты с нами или против нас", и если ты против, тебя можно и даже нужно убить; и неважно, что Оля реально не в окопе - для нее это все равно окоп и война. Но не послать бы вам, товарищи, на хуй свою священную, фэнтезийную, на Толкине с его Мордором взрощенную ненависть к обезличенным врагам-сволочам? Оно, конечно, можно отстрелять всю ту сторону забора. А можно попытаться свалить сам забор. По меньшей мере - не вкладываться в его укрепление.

Мой отец не должен сажать твоего внука, Оля. Никто из моих друзей не воюет на этой войне. Никто не использует даже риторику типа "вата" и "колорады". Кто использовал - те со мной поругались давно. И, я думаю, правильно сделали.
道

"Компромисс" и "Территория"

Руки чешутся написать большое хорошее эссе про Куваева/Довлатова и "Территорию" vs. "Компромисс", но времени нет, поэтому тезисно.

Я в целом согласен с Дмитрием Львовичем насчет Довлатова-как-писателя. Не знаю про поклонников (то есть как раз знаю, но в силу того, что живу я в довлатоцентричной столице страны одноклассников, мое восприятие может быть искажено много чем), а в текстах Довлатова мне лично кое-чего не хватает. (Вчера я посмотрел "Конец прекрасной эпохи". По нему видно, что Говорухину тоже кое-чего не хватает в "Компромиссе".) По итогам дискуссий с любимым литературоведом я бы сформулировал это так: мне менее интересна литература без сверхзадачи.

Сверхзадача может быть какой угодно. Любой вообще. От личного стиля-голоса до неприкрытой проповеди, от чистой литературщины до ветра больших идей. Наличие сверхзадачи вовсе не означает, что в итоге получится не дерьмо. Более того, со сверхзадачей дерьмо получается куда чаще, я подозреваю. Но без нее если получается хорошо, то лишь до определенного уровня. В силу просто того, что текст не может прыгнуть выше собственной головы.

Дальше я скажу вещь, которую прошу понять правильно. Сверхзадачей литературы в конечном счете всегда бывает мораль. Не "должна быть", а "бывает". Мораль в смысле "закономерности функционирования сознания в условиях реальности". Герои текстов - всегда живые существа, иначе неинтересно. (Л. Рон Хаббард оставил после себя замысел романа о горе, но чего ожидать от человека, придумавшего сайентологическую церковь и потом скрывавшегося от налоговых инспекторов в нейтральных водах?) Какую бы сверхзадачу ни ставил писатель, вопрос только в том, насколько точно он опишет то, что описывает. А точность всегда ведет к прояснению упомянутых закономерностей. Хотя бы самого функционирования сознания самого писателя, если уж на то пошло. То есть - сверхзадача плюс ремесло равняется "ух ты!".

Ну вот. Сверхзадача "Компромисса" - кроме рассказа двенадцати баек из жизни "Советской Эстонии" с неизмененными именами порой еще живых людей, - это, как я понимаю, описать бездну между реалом и советской агиткой. Получилось, смешно и блаародно, но как-то самоочевидно. Может, для кого "Компромисс" и стал откровением, но, я думаю, на такое автор не мог рассчитывать даже в самых смелых мечтах. Что еще?

Описание советских людей как они были? О да. Автор со товарищи пьянствуют, ходят по бабам и ржут над системой, и немного страдают от нее. Их действия невозможно назвать сопротивлением даже в форме "мы перпендикулярны системе", потому что ни хрена они ей не тово. Они все внутри системы, они всегда идут на компромиссы и неплохо живут (автор получает 250 рублей, на секунду, в 70-х-то) - в том смысле, что система в целом позволяет им и пьянствовать, и блядовать. А поскольку лирический герой - один из них (я знаю, что была разница между автором и героем), и для него это нормальная жизнь, он просто ее ведет. "Вот я такой тут", называется картина. Никто никуда не движется, все бултыхаются, и не потому, что система виновата, а потому, что бултыхаться хорошо. Не стоит забывать, что в те же годы в той же системе - и Куваев, и Трифонов, и Стругацкие. Где-то за кулисами отвращение к системе, может, и растет (и Довлатов в итоге эмигрирует), но внутри данного текста все так, как есть.

Сравните с "Территорией" Куваева, написанной и изданной примерно тогда же, хотя и про другое время (вторая половина 1950-х).

"Территория", как и "Компромисс", - роман-с-ключом. То есть - у Довлатова это скорее роман-без-ключа, никто не переименован, кроме Михаила Рогинского (Шаблинского), хотя кое-кто и перепутан, как я понимаю. У Куваева это классический роман-с-ключом, хотя сам он писал, что узнать себя в тексте могут только два человека. Итог один - "Территорию" могут читать без поднятой брови не все геологи в Магадане, а "Компромисс" - не все журналисты в Тллнн. Многие до сих пор сильно ругаюццо.

"Компромиссу" это вредит больше, потому что он описывает какие-то бытово-стыдно-скучно-обыденные вещи. Ну там - "Митя Кленский с триппером". Тийна Кару, решившая научиться технологии секса. Блядуны без числа. Welcome to the desert of the real!

"Территории" это не вредит ничуть, потому что она описывает нечто совсем другое, так что автор мог адресоваться к одному из критиков-прототипов прямо в тексте при очередном переписывании: "Василий Феофаныч, заткнись", - мы не о тебе, мы о другом, вчитайся и пойми наконец.

"Территория" тоже описывает советских людей, но куваевские люди - в отличие от довлатовских - есть люди со сверхзадачей. И это не деньги, не слава и даже не служение родине, хотя про последнее там пару раз говорится, мол, стране нужно золото, значит, золото должно появиться. Нет, куваевские - это ребята с религией, имя которой "работа". (Оборотная сторона "Понедельника", между прочим.) Они могут быть всякими, но работа их выправляет, работа их губит, работа делает их святыми. Я не буду подробнее - это читать надо; я только скажу, что фига с два "Территория" производственный роман. Там не зря то и дело вспоминается буддизм, и даже дзэн-буддизм (устами Гурина): Чинков, конечно, на Будду благостных житий не похож, но на дзэнского Будду - вполне, от и до. Не зря там в последней главе прямо - для самых понятливых - просто вот в лоб проводится параллель между буддизмом и работой в понимании героев романа.

То есть - это откровенно разные типы советских людей. Довлатовские герои работать не любят, работают спустя рукава и работу свою откровенно презирают как раз за компромиссы (собственные). Куваевские (как и стругацкие) не мыслят ничего выше работы. Работа - их вера, их смысл жизни. И тут у меня вопрос к довлатовским: а их вера, их система координат - это что?

В итоге "Компромисс" дает неплохое представление об абсурде советских 1970-х, а равно о том, как видел мир автор - или о том, какие люди автора окружали. Это легкое чтение, афористичное, но - для меня - не несущее никаких особых открытий. Оно ничего с читателем не делает и не предлагает читателю ничего сделать тоже. Я думаю, Быков примерно об этом, когда он пишет об "удовлетворении потребностей обывателя". Ничего против тут иметь нельзя. Просто мне (например) немного скучно - и куда интереснее Куваев или Трифонов, у которого, если разобраться, абсурда не меньше, но не только смешного, и юмора не меньше, но есть еще много чего сверх. Может, конечно, проблема еще и в том, что моя профессиональная жизнь немного похожа на довлатовскую - вплоть до того, что временами я иду на похожие компромиссы (нельзя писать двести хороших статей в год, знаете ли), - и мир вокруг абсурден сейчас не менее, а даже более, чем в период застоя, и в этом смысле узнать у Сергея Донатовича, как оно было тогда, полезно, но, в общем, "нынче то же, что вовеки", да и что я такого узнаю от Довлатова, чего уже не знаю от мамы, коллег, старших товарищей и интервьюируемых?

Довлатов, может быть, облегчает восприятие абсурда, дает тем, кто почему-либо ушел в спираль отчаяния, пример ироничного отношения к такой жизни. Но это отношение вырабатывается и само собой к 30 годам. И от серьезного отчаяния Довлатов спасет вряд ли - в "Компромиссе" нет примера выживания в условиях трагедии.

"Территория", напротив, прошибает насквозь именно тем, что это совершенно другое мировосприятие, дающее ключи в том числе к выживанию в экстремуме. По сути это роман, который должен был бы быть фантастическим, а-ля "Дюна", - о других людях, другом мире, другой психологии, - и то, что это роман о возможной реальности, бьет еще более. У Довлатова есть мощная авторская интонация, житейская и земная, а стиль Куваева - не от мира сего; "Территория" - что-то вполне космическое, недаром автор поначалу хотел назвать ее "Часть божественной сути".

С Довлатовым хорошо, если нужно успокоиться в привычной интонации, это рыба, но не удочка. Куваев мне нужен как-то глобальнее - он меня ломает, а не просто рассказывает о жизни. Разница - как между посиделками и путешествием в незнаемое. Может, потому что сам я описывать незнаемое не очень способен, ну или мне так кажется. А довлатовские истории у нас в офисе и у нас в стране через день случаются - только ленту новостей открой.