Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

兎

W.B.Y. & Е.П.Б.

Он ей говорит: «Ах, мадам Елена,
Коль ваши махатмы правы,
Ничто на земле не тленно,
Ни львы, ни орлы, ни тельцы, ни люди;
Зачем вырываться тогда из плена,
Стремиться к Христу иль Будде,
Когда в этом ветре шумят дубравы?»

Она говорит ему: «Милый Вилли,
Ты помнишь арены Рима?
Меня ведь тогда убили,
А ты пощажен был толпой крикливой,
Лишен языка, увезен в Севилью
В елей превращать оливы;
Я рядом была каждый час – незримо».

Он ей говорит: «Был я книгой ветхой,
Заглавною буквой, тенью,
Заснеженной старой веткой,
Соринкой, травинкой, горой Бен-Балбен,
Планетой, Заветом, железной клеткой,
Богами во тьме оставлен,
В кругу превращений я стал теченьем».

Она отвечает: «Закон фохата
Раскроет предвестьем рая
Матрешку матриархата,
Великая Матерь отмоет Раму
От пыли иллюзий и сажи злата,
Введет в поднебесье Храма;
Тебе заварить цейлонского чаю?»

Он ей говорит: «Мчатся кони сидов
На стыке огня и смерти
Быстрее иных болидов
По райским садам и стальным гееннам,
По Гипербореям и Атлантидам;
Я – дух, и не стать мне бренным;
Я – холст на приснившемся мне мольберте».

Она говорит: «За окошком ливень,
А кстати, у нас тут радость:
Полковник... забыла имя...
Узнал в себе ламу из древней Лхасы;
Полковники кажутся все святыми –
Бодрятся, не любят мяса,
А впрочем, ну что им еще осталось?»

Он тихо кивает: «Крылаты грезы,
И космос лежит, безмерен,
Здесь лотосы, там березы;
Я – Божий глагол, что не терпит прозы;
В зрачках моих пламя, хоть ночь беззвездна;
Распята, бессмертна роза;
Умолкнет певец; воссияет Эрин».

Они говорят. Чай разлит по чашкам.
Дождь кончился. За окошком
Порхает господня пташка.
До жизни до вечной – совсем немножко.
Под самым окошком – растут ромашки,
И млечную путь-дорожку
Лакает из плошки господня кошка.
道

День святого Мики

Слышишь радостные крики
с перекрытой мостовой?
Это день святого Мики,
праздник, что всегда с тобой.

Сядь к окну, смотри на город,
весь в веселье и огнях:
никаких по сути споров,
счастлив ты и счастлив я.

Видишь, как народ ликует,
как народ и горд, и рад,
как в обнимку маршируют
бумер, хипстер и солдат?

Видишь, как людей встречают,
мирно в транспорт их ведут
сладким чаем угощают
и печеньки раздают?

Ну а если ируканский
к нам проникнет подлый враг,
мы дадим ему гигантский
пендель, чтоб летел в овраг.

Справедливейшей державы
он не выдержит удар.
Прав - народ. Враги - неправы.
Спит спокойно Арканар.

Крепче нет объятий братских.
Остальное всё труха.
Кстати: выброси Стругацких
ты подальше от греха.
道

На выход ежегодника Департамента внешней разведки Эстонии

[Стал копировать стихи в файлик и обнаружил, что не всё тут было вроде как.]

Мы к концу Африканско-Арктической,
Выражаяся дипломатически,
Показали китайцам,
Что эстонские яйца
Обладают закалкой нордической.

Мы и сами, признаться, не поняли,
Как с боями дошли до Японии.
Командир ты наш Вамбола,
Всех порвем за преамбулу
Конституции милой Эстонии!

Сверхдержавы сошлись на Памире и
Заключили свое перемирие.
Обвели вокруг пальца
Тиблы нас и китайцы,
Обменяв Харьюмаа на Сирию.

Хорошо нам жилося в Японии:
Гейши, аниме, будды, павлонии...
Уж война позади,
Только сердце в груди
Не желает забыть об Эстонии.

На Второй Африканско-Арктической,
Наплевав на звездец политический,
Мы с базукой, что дали нам,
Взяли пригород Таллинна
И буддизм насадили стоически.
兎

Тот, который не трубил

Утро встало над горами, дуют пастухи в дуду,
Снова доблестный Пафнутий атакует Катманду.
Катмандосы не сдаются и пришельца матерят,
Но Пафнутий всё смеется, и глаза его горят.
Боевые бодхисаттвы корчат мудры, пальцы гнут,
Но Пафнутий всё ярится, и стрекочет его кнут.
Бодхисаттвы просветленьем с крыши пагоды грозят,
Но Пафнутий всё лютует, и глаза его горят.

Тут выходит самый главный, типа будда, вечный свет,
И в руке его духовный огненосный пистолет,
А в другой опять духовный крышесносный автомат,
Но Пафнутий разверзает дырку в самый нижний ад:
"Ты гори, моя геенна, ты пылай, сковорода,
Жарь язычников поганых аж до Страшного суда!"
Катмандеи не сдаются и кричат всё "ом" да "ом",
Но Пафнутий атакует, и в глазах его дурдом.

Так сходились на вершине разнесчастной Катманды
Девы Сангха и Соборность, та туды, а та сюды,
Так летал и трясся космос, тратя свой потанцевал,
Но Пафнутий атакует, пали стены, скор финал.
Тут уходит самый главный, типа будда, сто голов,
Закольцовывает время, впав в нирвану будь здоров,
И, короче, дело к ночи, спит Пафнутий, грея склон,
И во сне с мечом и голый ищет остров Авалон.

Утро встанет над горами, дунут пастухи в дуду,
Снова доблестный Пафнутий поползет на Катманду.

То ли карма, то ли осень, то ли просто глупый сон,
Как восьмой подумал ангел, опоздав в Армагеддон.
兎

Яберь

В Христиании утро, в Исламии вечер,
а у нас циферблат, пожелтев, опадает,
и ведут бесконечно ученые речи
в лабиринтах ветвей мудрецы-попугаи,
и одни говорят, что уже полшестого,
и вторые твердят: без пятнадцати восемь,
ну а третьи, согласно ученью Толстого,
покоряются року и падают оземь.

В Татхагатске зима, в Иеговичах лето,
а у нас, как всегда, холодрыга да яберь,
deus ludens роняет дождинки-стилеты
на безрыбье, где мечется злой homo faber,
потому что голодный, усталый, зашился
на пяти на работах, и жизнь так сурова:
под шарманку мычишь, забываешь про числа,
ходишь в ад босиком по ученью Толстого.

Смутный яберь пришел и накрыл нашу сцену;
в наших репликах нет ни единого Слова;
нам за Бога такую назначили цену,
что недолго пропасть без ученья Толстого,
но расправятся крылья в фатальном паденье,
и в аду босиком под шарманку небольно,
и узнается свет по сравнению с тенью,
как узнается рай по сравнению с ролью.
道

Песня для овернцев

на энергии отрицания рвался прочь из киносценария
проломил небеса планетария, а за ними сплошная тьма
и как памятник бодхисаттве, что увяз по сердце в сансаре
возвышается над святой землей переполненная тюрьма

жил среди волков, пас и ел овец, выбирал из черного белое
променял Иисуса-плотника на Христа с пистолетом "кольт"
и давай палить в онемелое омертвелое ороговелое
ведь над нами царь, и за нами бог, и под нами тысяча вольт

и пока за окном дождь
барабанит по тишине
если можно, я тебя обниму
потому что тюрьма в огне
и выбора нет - ну что ж
тебе теперь идти на войну

остролистая, белозубая, каждый день поющая ангелам
погналась за счастьем всем даром, угодила под черный каток
и с тех пор глядит на картину, на которой зима нагрянула
и поет, и молчит, и молится, чтоб по нам пропустили ток

прошлых жизней не выбирала, в звездных войнах дышала гарью
шла по улицам русских провинций, а вокруг полыхал твой Рим
но когда его вели на крест, величая скотиной и тварью
ты всего лишь ему улыбнулась - и навеки осталась с ним

и пока за окном дождь
и меч за твоим плечом
если можно, я тебя обниму
потому что Рим обречен
и выбора нет - ну что ж
тебе теперь идти на войну

если верить их некрологам, жизнь накажет за связь с Богом
из тюрьмы нет входов и выходов, вечный Рим не сгорит дотла
так что зря мы до драки спорили о божественном и убогом
лбом таранили вход в нирвану, разбивались о зеркала

и пока за окном дождь
пока мы помним о том
как танцевали на руинах, смеясь
война и война кругом
и выбора нет - ну что ж
зато мы еще выходим на связь
道

Смещенный мир

В реальности и снулой, и угрюмой
разболтаны болты.
Нет никого за той и этой дюной,
с кем стоит быть на "ты".

Ушли давно и роботы, и люди,
и псы, и муравьи
туда, где Бог осознан, обоюден
и все всегда свои.

А здесь - богооставленные пешки,
рассудочные пни,
ни одного орла - сплошные решки
в космической тени,

осадок от былых цивилизаций,
развалины систем,
рассохшиеся ветхие абзацы
да нерушимость стен.

Смещенный мир лежит на дне колодца,
подернут тиной дней,
и всякая шифровка мне дается
немножечко трудней,

и всякое лихое безответье
немножечко саднит,
но это ничего. Компот на третье,
красивый местный вид,

нечаянный сигнал дождливой ночью
как будто с маяка:
за точкой точка, точка, многоточье,
строка, стрела, река.
兎

À la guerre comme à la paix

Mon amour, забредя в пределы войны и мира,
решил черкнуть тебе пару строк.
На таможне меня допросили строго кумиры,
все бородаты, как местный бог,
не везу ль в себе противление злу насильем,
готов ли ходить по траве босиком,
не вожусь ли я с неким князем Васильем?
Говорю: вообще не знаком.

Я шагал по полям, лугам и лесам стражений,
и во мне истончался страх.
Миновав пустыри теорий без приложений,
я увидел живую жизнь на семи ветрах.
Все законы истории здесь не больше прелюдий
к тому, что невыразимо до немоты,
к тому, о чем дети, на хоботах сидя орудий,
лопочут, пока из орудий растут цветы.

Житель края сего одет по последней моде
и в каждом цивилизованном уголке
рассуждает о необходимости и свободе,
на французском грассируя языке,
и иные как ангелы, и другие как фавны,
а меж ними ходит, стоит, лежит
основная форма здешней флоры и фауны
под названьем «русский мужик».

Мне не все обычаи этой земли понятны.
Вот, на клавикордах лёжа, поют
о мерзости сущего и о солнечных пятнах
люди, обретшие полный земной уют,
и пока эти твердят, что время не лечит,
а те сдаются друг другу в плен,
Анатоль пустоглазый хищно целует плечи
с обнаженной грудью сестры Элен.

Или вот: угощаясь под дубом улунным чаем,
утирают ладонями пот с лица
фельдмаршал Кутузов и Платон Каратаев,
два даосские полные мудреца,
и под их веселые речи совсем без толка,
мокрым носом чуя грядущий рай,
чутко спит бурдастый, биравший волка
в одиночку кобель Карай.

Или вот: описуя прелести молдаванки
и крутя мушкатерский гасконский ус,
капитан Рамбаль, прикинь, из лейденской банки
пьет свиной лимонад а-ля рюс.
Солдаты считают жизнь смотрами на походе,
отдают генералам солдатскую честь.
Во дворце, беседуя о реформах и о погоде,
собирается всё, что знатного есть.

На вечном бале Наташа, Марья, Соня танцуют,
не глядя, что от них занялся пожар.
Всё сбегает. Девицы в вальсе огнем рисуют
матрицу, метампсикозу, Мадагаскар.
Все они прекрасны, как Вертикордия у Россетти,
и просты, как три открытых окна.
Запах духов, тел девичьих тепло, скрып корсета.
Облака. Вышина. Тишина.

По далеким звездам в заледеневшей луже
пролетает таинственный монгольфьер;
в белой шляпе, зеленом фраке, декабрьской стуже
в залу входит апостол Пьер.
Тишь в усадьбе, на поле битвы, на море штормы,
и во сне Николиньки всё вперед
князь Андрей, отец без образа и без формы,
белых линий армию в бой ведет.

Или вот: как яблочко, катящееся по склону,
подчинясь закону Большой Игры,
отмечая в себе величье Архитектона
и еще дрожанье левой икры,
заплутав в деревнях, коих и нет на карте,
растеряв латынь, жив едва-едва,
ретируется зверем битым Буонапартий,
а кругом всё горит Москва.

Наверху то ль небо, то ль одна атмосфера.
Улетающая, машет звезда хвостом.
Каждый кустик дышит, ты не поверишь, верой,
каждый том – всегда не о том.
По ночам Арзамасский Ужас жужжит, как овод,
но в слиянии миллионов вольт
оголяется самый чуткий душевный провод,
и встает на востоке Аврора Флойд.

А вчерашнего дня под солнцем Аустерлица
я глядел, как Лев грядет из степи:
не смотрясь в изуродованные от бешенства лица,
ощущая себя частью огромной цепи,
напирая ручищами на рукоятки плуга,
утирая слезы, льющиеся из глаз,
он к заветной меже по духмяной морали луга
навсегда уходил в икс минус первый раз.

Но поскольку икс у него равняется Богу
и поскольку Бог его недостижим,
просыпаясь, он опять подходит к порогу,
а за ним опять буерак во ржи,
и свобода его бесконечно-мала, и это
повод крикнуть, морозный выдохнув пар:
«Я не виноват! Я не могу не любить света!» –
и велеть нести уже самовар.
道

Молитва о дверях

Боже, дай всем, кто закрывает дверь,
Немножко души,
Шепни им тихо, пока они спят: "Верь,
Не спеши, дыши", -
Чтоб двери были захлопнуты не пинком
И не до конца,
И чтоб сквозняк, проемом щелястым влеком,
Стучался в сердца.

И, Боже, если такой Ты мне выбрал путь,
К стене от стены,
Избавь меня от искушения ключ повернуть
С другой стороны,
Когда перед носом моим (Ты видишь, опять)
Захлопнули дверь,
Меня обучи искусству не составлять
Списки потерь.

Дай мне, Господи, книжек, чтоб я позабыл
Горечь чужой тишины,
Дай звездолет, чтобы я по космосу плыл
На гребне эфирной волны,
Дай мне пони, чтоб я с ним гулял по утрам,
Пока он щиплет траву,
Мудрость Конфуция, в голове тарарам -
И я как-нибудь переживу.