Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

道

На выход ежегодника Департамента внешней разведки Эстонии

[Стал копировать стихи в файлик и обнаружил, что не всё тут было вроде как.]

Мы к концу Африканско-Арктической,
Выражаяся дипломатически,
Показали китайцам,
Что эстонские яйца
Обладают закалкой нордической.

Мы и сами, признаться, не поняли,
Как с боями дошли до Японии.
Командир ты наш Вамбола,
Всех порвем за преамбулу
Конституции милой Эстонии!

Сверхдержавы сошлись на Памире и
Заключили свое перемирие.
Обвели вокруг пальца
Тиблы нас и китайцы,
Обменяв Харьюмаа на Сирию.

Хорошо нам жилося в Японии:
Гейши, аниме, будды, павлонии...
Уж война позади,
Только сердце в груди
Не желает забыть об Эстонии.

На Второй Африканско-Арктической,
Наплевав на звездец политический,
Мы с базукой, что дали нам,
Взяли пригород Таллинна
И буддизм насадили стоически.
兎

Тот, который не трубил

Утро встало над горами, дуют пастухи в дуду,
Снова доблестный Пафнутий атакует Катманду.
Катмандосы не сдаются и пришельца матерят,
Но Пафнутий всё смеется, и глаза его горят.
Боевые бодхисаттвы корчат мудры, пальцы гнут,
Но Пафнутий всё ярится, и стрекочет его кнут.
Бодхисаттвы просветленьем с крыши пагоды грозят,
Но Пафнутий всё лютует, и глаза его горят.

Тут выходит самый главный, типа будда, вечный свет,
И в руке его духовный огненосный пистолет,
А в другой опять духовный крышесносный автомат,
Но Пафнутий разверзает дырку в самый нижний ад:
"Ты гори, моя геенна, ты пылай, сковорода,
Жарь язычников поганых аж до Страшного суда!"
Катмандеи не сдаются и кричат всё "ом" да "ом",
Но Пафнутий атакует, и в глазах его дурдом.

Так сходились на вершине разнесчастной Катманды
Девы Сангха и Соборность, та туды, а та сюды,
Так летал и трясся космос, тратя свой потанцевал,
Но Пафнутий атакует, пали стены, скор финал.
Тут уходит самый главный, типа будда, сто голов,
Закольцовывает время, впав в нирвану будь здоров,
И, короче, дело к ночи, спит Пафнутий, грея склон,
И во сне с мечом и голый ищет остров Авалон.

Утро встанет над горами, дунут пастухи в дуду,
Снова доблестный Пафнутий поползет на Катманду.

То ли карма, то ли осень, то ли просто глупый сон,
Как восьмой подумал ангел, опоздав в Армагеддон.
兎

Яберь

В Христиании утро, в Исламии вечер,
а у нас циферблат, пожелтев, опадает,
и ведут бесконечно ученые речи
в лабиринтах ветвей мудрецы-попугаи,
и одни говорят, что уже полшестого,
и вторые твердят: без пятнадцати восемь,
ну а третьи, согласно ученью Толстого,
покоряются року и падают оземь.

В Татхагатске зима, в Иеговичах лето,
а у нас, как всегда, холодрыга да яберь,
deus ludens роняет дождинки-стилеты
на безрыбье, где мечется злой homo faber,
потому что голодный, усталый, зашился
на пяти на работах, и жизнь так сурова:
под шарманку мычишь, забываешь про числа,
ходишь в ад босиком по ученью Толстого.

Смутный яберь пришел и накрыл нашу сцену;
в наших репликах нет ни единого Слова;
нам за Бога такую назначили цену,
что недолго пропасть без ученья Толстого,
но расправятся крылья в фатальном паденье,
и в аду босиком под шарманку небольно,
и узнается свет по сравнению с тенью,
как узнается рай по сравнению с ролью.
道

Песня для овернцев

на энергии отрицания рвался прочь из киносценария
проломил небеса планетария, а за ними сплошная тьма
и как памятник бодхисаттве, что увяз по сердце в сансаре
возвышается над святой землей переполненная тюрьма

жил среди волков, пас и ел овец, выбирал из черного белое
променял Иисуса-плотника на Христа с пистолетом "кольт"
и давай палить в онемелое омертвелое ороговелое
ведь над нами царь, и за нами бог, и под нами тысяча вольт

и пока за окном дождь
барабанит по тишине
если можно, я тебя обниму
потому что тюрьма в огне
и выбора нет - ну что ж
тебе теперь идти на войну

остролистая, белозубая, каждый день поющая ангелам
погналась за счастьем всем даром, угодила под черный каток
и с тех пор глядит на картину, на которой зима нагрянула
и поет, и молчит, и молится, чтоб по нам пропустили ток

прошлых жизней не выбирала, в звездных войнах дышала гарью
шла по улицам русских провинций, а вокруг полыхал твой Рим
но когда его вели на крест, величая скотиной и тварью
ты всего лишь ему улыбнулась - и навеки осталась с ним

и пока за окном дождь
и меч за твоим плечом
если можно, я тебя обниму
потому что Рим обречен
и выбора нет - ну что ж
тебе теперь идти на войну

если верить их некрологам, жизнь накажет за связь с Богом
из тюрьмы нет входов и выходов, вечный Рим не сгорит дотла
так что зря мы до драки спорили о божественном и убогом
лбом таранили вход в нирвану, разбивались о зеркала

и пока за окном дождь
пока мы помним о том
как танцевали на руинах, смеясь
война и война кругом
и выбора нет - ну что ж
зато мы еще выходим на связь
道

Смещенный мир

В реальности и снулой, и угрюмой
разболтаны болты.
Нет никого за той и этой дюной,
с кем стоит быть на "ты".

Ушли давно и роботы, и люди,
и псы, и муравьи
туда, где Бог осознан, обоюден
и все всегда свои.

А здесь - богооставленные пешки,
рассудочные пни,
ни одного орла - сплошные решки
в космической тени,

осадок от былых цивилизаций,
развалины систем,
рассохшиеся ветхие абзацы
да нерушимость стен.

Смещенный мир лежит на дне колодца,
подернут тиной дней,
и всякая шифровка мне дается
немножечко трудней,

и всякое лихое безответье
немножечко саднит,
но это ничего. Компот на третье,
красивый местный вид,

нечаянный сигнал дождливой ночью
как будто с маяка:
за точкой точка, точка, многоточье,
строка, стрела, река.
兎

À la guerre comme à la paix

Mon amour, забредя в пределы войны и мира,
решил черкнуть тебе пару строк.
На таможне меня допросили строго кумиры,
все бородаты, как местный бог,
не везу ль в себе противление злу насильем,
готов ли ходить по траве босиком,
не вожусь ли я с неким князем Васильем?
Говорю: вообще не знаком.

Я шагал по полям, лугам и лесам стражений,
и во мне истончался страх.
Миновав пустыри теорий без приложений,
я увидел живую жизнь на семи ветрах.
Все законы истории здесь не больше прелюдий
к тому, что невыразимо до немоты,
к тому, о чем дети, на хоботах сидя орудий,
лопочут, пока из орудий растут цветы.

Житель края сего одет по последней моде
и в каждом цивилизованном уголке
рассуждает о необходимости и свободе,
на французском грассируя языке,
и иные как ангелы, и другие как фавны,
а меж ними ходит, стоит, лежит
основная форма здешней флоры и фауны
под названьем «русский мужик».

Мне не все обычаи этой земли понятны.
Вот, на клавикордах лёжа, поют
о мерзости сущего и о солнечных пятнах
люди, обретшие полный земной уют,
и пока эти твердят, что время не лечит,
а те сдаются друг другу в плен,
Анатоль пустоглазый хищно целует плечи
с обнаженной грудью сестры Элен.

Или вот: угощаясь под дубом улунным чаем,
утирают ладонями пот с лица
фельдмаршал Кутузов и Платон Каратаев,
два даосские полные мудреца,
и под их веселые речи совсем без толка,
мокрым носом чуя грядущий рай,
чутко спит бурдастый, биравший волка
в одиночку кобель Карай.

Или вот: описуя прелести молдаванки
и крутя мушкатерский гасконский ус,
капитан Рамбаль, прикинь, из лейденской банки
пьет свиной лимонад а-ля рюс.
Солдаты считают жизнь смотрами на походе,
отдают генералам солдатскую честь.
Во дворце, беседуя о реформах и о погоде,
собирается всё, что знатного есть.

На вечном бале Наташа, Марья, Соня танцуют,
не глядя, что от них занялся пожар.
Всё сбегает. Девицы в вальсе огнем рисуют
матрицу, метампсикозу, Мадагаскар.
Все они прекрасны, как Вертикордия у Россетти,
и просты, как три открытых окна.
Запах духов, тел девичьих тепло, скрып корсета.
Облака. Вышина. Тишина.

По далеким звездам в заледеневшей луже
пролетает таинственный монгольфьер;
в белой шляпе, зеленом фраке, декабрьской стуже
в залу входит апостол Пьер.
Тишь в усадьбе, на поле битвы, на море штормы,
и во сне Николиньки всё вперед
князь Андрей, отец без образа и без формы,
белых линий армию в бой ведет.

Или вот: как яблочко, катящееся по склону,
подчинясь закону Большой Игры,
отмечая в себе величье Архитектона
и еще дрожанье левой икры,
заплутав в деревнях, коих и нет на карте,
растеряв латынь, жив едва-едва,
ретируется зверем битым Буонапартий,
а кругом всё горит Москва.

Наверху то ль небо, то ль одна атмосфера.
Улетающая, машет звезда хвостом.
Каждый кустик дышит, ты не поверишь, верой,
каждый том – всегда не о том.
По ночам Арзамасский Ужас жужжит, как овод,
но в слиянии миллионов вольт
оголяется самый чуткий душевный провод,
и встает на востоке Аврора Флойд.

А вчерашнего дня под солнцем Аустерлица
я глядел, как Лев грядет из степи:
не смотрясь в изуродованные от бешенства лица,
ощущая себя частью огромной цепи,
напирая ручищами на рукоятки плуга,
утирая слезы, льющиеся из глаз,
он к заветной меже по духмяной морали луга
навсегда уходил в икс минус первый раз.

Но поскольку икс у него равняется Богу
и поскольку Бог его недостижим,
просыпаясь, он опять подходит к порогу,
а за ним опять буерак во ржи,
и свобода его бесконечно-мала, и это
повод крикнуть, морозный выдохнув пар:
«Я не виноват! Я не могу не любить света!» –
и велеть нести уже самовар.
道

Молитва о дверях

Боже, дай всем, кто закрывает дверь,
Немножко души,
Шепни им тихо, пока они спят: "Верь,
Не спеши, дыши", -
Чтоб двери были захлопнуты не пинком
И не до конца,
И чтоб сквозняк, проемом щелястым влеком,
Стучался в сердца.

И, Боже, если такой Ты мне выбрал путь,
К стене от стены,
Избавь меня от искушения ключ повернуть
С другой стороны,
Когда перед носом моим (Ты видишь, опять)
Захлопнули дверь,
Меня обучи искусству не составлять
Списки потерь.

Дай мне, Господи, книжек, чтоб я позабыл
Горечь чужой тишины,
Дай звездолет, чтобы я по космосу плыл
На гребне эфирной волны,
Дай мне пони, чтоб я с ним гулял по утрам,
Пока он щиплет траву,
Мудрость Конфуция, в голове тарарам -
И я как-нибудь переживу.
平安

Епископ Роберт

Звонарь бьет полночь на колокольне.
И в замке, и в церкви всё спокойно,
и в спальне епископа Линкольншира
темно и стыло, как в старой штольне,

но только епископ не спит и видит
как будто бы тысячи ярких нитей,
и эти-то нити - как сердце мира,
и все они сходятся там, в зените.

И дряхлый епископ, смиренный Роберт
свечу зажигает, и морщит брови,
выводит на белом листе "De luce"
и духов латыни беззвучно ловит,

и пишет, пишет о том, что от века
любая из тварей - созданье света,
и как бы черны ни бывали тучи,
в сущности всякая туча - комета,

что Бог есть свет, и каждая точка,
им освещенная, станет бессрочно
новым солнцем, и так до предела,
и после предела, строчка за строчкой,

и гладь листа начинает светиться,
латинские буквы - как белые птицы,
и нет важней для епископа дела,
чем этой ночью кропать страницы.

Он смотрит вокруг. Заискрился воздух.
В тенях притаились господни звезды.
Континуум есть бесконечность молний,
сверкающих, шестикрылых и грозных.

Был прав мудрец, казненный в Алеппо:
вся истина - свет; и все мы не слепы;
колеса огня, что вселенную полнят,
прогонят смерть из темнейшего склепа.

В правильный час в назначенном месте
Роберт по прозвищу Гроссетесте
гасит свечу, не переставая
видеть, как в космосе-палимпсесте

свет в многосложнейшем хороводе,
напрочь забыв о своей природе,
мечется, кружится, выбирает
злые дороги к светлой свободе.
やれやれ

Наша деревня

Квадратно-гнездовое просветление ада
передовыми методами капитана Блада
не вызовет реакции в нашей деревне -
и, может быть, так нам и надо.

В нашей деревне в дубровах духовных
давно уже развесили всех виновных,
язык наш древен, замес наш ровен,
мы лежим пред Богом наподобие бревен.

Принудительное жженье Господним глаголом
тех, кто в исподнем, и тех, кто в голом,
не кажется перверсией в нашей деревне,
особенно перед футболом.

Наша деревня давно на первом месте
по палкам в колеса сбежавшей невесте,
она нас слепит своим солнечным телом,
но мы в очках с инфракрасным прицелом.

Охота на меченных благодатью бесов,
чьи крылья так мило ранит подлесок,
не станет сенсацией в нашей деревне,
такой уж у нас круг интересов.

Наша деревня - передовая в Европе,
Пророк нас проклял, Прораб нас пропил,
наша историческая память свята,
за нее мы зарежем сестру и брата.

Но ни ковровое метание мора и глада,
ни кишечнополостное замирение гада
не вызовут протеста в нашей деревне -
и, может быть, так нам и надо.